eng
Структура Устав Основные направления деятельности Фонда Наши партнеры Для спонсоров Контакты Деятельность Фонда за период 2005 – 2009 г.г.
Чтения памяти Г.П. Щедровицкого Архив Г.П.Щедровицкого Издательские проекты Семинары Конференции Грантовый конкурс Публичные лекции Совместные проекты
Книжная витрина Корзина заказа Где купить Список изданных книг Готовятся к изданию
Журналы Монографии, сборники Публикации Г.П. Щедровицкого Тексты участников ММК Тематический каталог Архив семинаров Архив Чтений памяти Г.П.Щедровицкого Архив грантового конкурса Съезды и конгрессы Статьи на иностранных языках Архив конференций
Биография Библиография О Г.П.Щедровицком Архив
История ММК Проблемные статьи об ММК и методологическом движении Современная ситуация Карта методологического сообщества Ссылки Персоналии
Последние новости Новости партнеров Объявления Архив новостей Архив нового на сайте

Дискуссия

Дискуссия

(Чтения памяти Г.П. Щедровицкого 2004—2005 г.г./ Сост.В.В. Никитаев – М. : Фонд «Институт развития им. Г.П. Щедровицкого», 2006. – 368 с.: ил. – ISBN 5-903065-07-4)

П.Г. Щедровицкий. Олег Игоревич, на мой взгляд, указанный вами паразитарно-рефлексивный характер методологической позиции является прямым следствием отказа от собственных проектов и про­грамм.

О.И. Генисаретский. Вы не знакомы ни с одним из моих проектов и программ!

П.Г. Щедровицкий. Яне говорю про вас, я говорю в целом. А именно, я утверждаю, что единственным артикулированным собственным проектом ММК был проект содержательно-генетической логики. И тогда он создавался как инновация, предполагавшая дальше реа­лизацию в некотором профессионально застроенном, институционализированном, но позволяющем этот про­ект осуществить, пространстве. В дальнейшем целый ряд проектных инициатив не был доведён до стадии проектов — у них не возникло реализационных ма­шин, — может быть, из-за невозможности осуществить этот проект в силу политических обстоятельств (в частности, известного исключения Г.П. Щедровицкого из партии). И произошло выдавливание в такую вот реф­лексивно-наблюдательную, в этом смысле несамо­стоятельную, позицию. Поэтому моя мысль заключа­ется в том, что нужно, вернувшись к обсуждению об­щей рамки — идеи методологического мышления, — вычленить набор собственных проектов и программ, под реализацию которых могут быть построены соот­ветствующие команды с определёнными стратегиями когнитивной институционализации, социализации ре­зультатов и т.д., ит.п. В том числе, возможно (хотя я сильно в этом сомневаюсь), вернуться к исходному про­екту содержательно-генетической логики и эпистемо­логии и понять, насколько он сегодня реалистичен. В этом плане я считаю, что ваш заход с изысканиями всё равно предполагает ответ на вопрос: изыскания под ка­кие разработки?.. Да, могут быть изыскания, направленные на консервацию. Но консервация тоже есть форма деятельности.

О.И. Генисаретский. На консервацию чего?

П.Г. Щедровицкий. На консервацию изысканно­го. Открыли месторождение и потом законсервировали, не разрабатываем, считаем это стратегическим запасом. Но в общем изыскания всегда предполагают деятельностное отношение, иначе это не изыскания.

О.И. Генисаретский. Совершенно верно. Стой частью вашего выступления, в которой речь идёт о возвращении к первоначальному проекту и его «ре­монту» или, так сказать, апгрейду, в его сначала узнании и затем пересборке, я абсолютно согласен. Эта работа должна делаться непрерывно, и настало время её проделать всерьёз. Вопрос мой направлен и упира­ется в другое, а именно — в мандат ответственности и доверия...

Б.В. Сазонов. Я обращаюсь к той части выступ­ления О.И. Генисаретского, в которой он, со своего ро­да горечью, говорил, со ссылкой на меня, о свободной мысли, которая была в Кружке. С моей точки зрения, это ложный тезис. Когда я обсуждал проблему свободы в Кружке, то делал это в противопоставлении бессмыс­ленным либеральным представлениям о свободе. Сво­бода от чего-то, в частности, свобода от идеологии, свобода от мыслительных штампов и т.д., не предпола­гает выхода в свободное пространство, в частности, в свободную мысль, но предполагает, что вы идёте под другую руку. И когда мы выходили в свободу от идео­логических нагрузок, то это была очень жёсткая сво­бода — свобода, которая контролировалась и нормиро­валась, в том числе и Г.П. Щедровицким. Я утверждаю, что в Кружке не было свободной мысли, а была мысль, которая рефлексировала, контролировала, развивала самоё себя. Причем эта мысль не была чистой техноло­гией мышления — она была социально нагружена. И эта социальная нагруженность была связана с социаль­ными задачами, задачами управления социальным раз­витием (это то, о чём сегодня говорил П.Г. Щедровицкий). И мне представляется, что, как ни парадок­сально, Олег Игоревич [Генисаретский] призывает нас к отказу от ценностных установок методологии мышле­ния и возврату к технологичности. Когда он говорит, что расширение заключается в том, что выстраивается некоторый новый канал трансляции и далее методоло­гически оснащается, то это — чистая технология, пото­му что так можно работать с любым каналом трансля­ции, в любой культурной традиции. Если же вы возвра­щаетесь к проблемам ценностей, то вы возвращаетесь к проблемам того самого активизма. При этом проблема активизма ставится и как рефлексируемая проблема, и как проблема ответственности — ответственности са­мой методологии, ответственности за те ценности, ко­торые она выдвигает, и за те инструменты, которыми она пользуется. Методология, с этой точки зрения, от­ветственна или безответственна не потому, что она не имеет социальных ценностей, а потому что она их экс­плицировала, обсуждала и развивала средства социаль­ной деятельности.

Мне представляется, что Олег Игоревич призыва­ет нас, с одной стороны, к безграничной свободе, забы­вая при этом определенную практику и историю мето­дологического движения, методологической работы, ас другой стороны, призывает нас к отказу от ценностей вообще! Обратите внимание, вы только предлагаете, а возьмёт пусть кто-то другой... Эта позиция смиренно­сти, с моей точки зрения, есть позиция отказа от соци­альных ценностей.

Т.Н. Сергейцев. Для меня главное, из того, что Вы, Олег Игоревич [Генисаретский] сказали, и что я понял, как такую рамку или ограничение, это то, что из наличия проекта еще не следует наличие самого глав­ного — своего самоопределения. Дальше вы разъясни­ли, как мне представляется, конструкцию возможного самоопределения. С этой конструкцией можно и не со­гласиться, потому что можно опираться на ценности, можно не опираться на них, можно считать, что ценно­сти будут результатом самой процедуры самоопределе­ния... Результатом не в смысле чего-то нового, а в смысле фиксации того, как мы их понимаем, потому что можно сказать слово «совершенство», но что это значит?.. В этом деле есть и более простые вещи. На­пример, если работаешь с клиентом, то хотя бы не об­манывай его. Или если взялся что-то делать, и тому, что ты делаешь, есть название, то ты должен сделать то, за что взялся, даже если результат и не понравится заказ­чику. То есть подлинность — это не обязательно такая уж высокая материя, у нее есть простой смысл: не про­изводи подделок.

О.И. Генисаретский. Согласен. Прошу следую­щих выступающих обратить внимание, что я не пользо­вался термином «ценность»... ответ на выкрик) Да не могло это возникнуть в рефлексии! Поскольку само­ценность, на которую я ссылался, рефлексивно над­страивается над ценностью. Есть полезности, ценности и самоценности, или блага. Это — другая материя.

В.М. Розин. Методология — это не социальная технология. И я не могу согласиться с тем, что Петр Щедровицкий говорил о проекте методологии. Именно, если проект, о котором он говорит, связан с тем типом социального действия и с той онтологией, о которых здесь шла речь, то он, на мой взгляд, исчерпан и нечего тут «ремонтировать». Это только затормозит движение. А вот то, что касается необходимости Другого и ком­муникации — совершенно верно. Тут, действительно, сразу возникает вопрос, что понимать под этим Другим.

П.Г. Щедровицкий. Если у вас нет проекта ком­муникации, как вы можете в неё вступить?..

В.М. Розин. Но я, собственно, собираюсь погово­рить о деятельности, взяв тему, которую заявил О.И. Генисаретский.

Напомню известный факт, что теория деятельно­сти и осознание представителями ММК своей работы как методологии складываются одновременно. И это, на мой взгляд, неслучайно. Г.П. Щедровицкий переходит в эти годы (начало 60-х) к методологической экспансии в дизайне, педагогике, психологии, науковедении и т.д. Эта работа, на мой взгляд, уже была слабо оснащена методологически ориентированным исследованием, то есть схемы, которые в ходе нее создавались, по сути дела, не проверялись на социальную и другую адекват­ность. По типу работы суть этой экспансии состояла всегда в том, что осуществлялся методологический по­ворот, то есть переход от дисциплинарного, предмет­ного видения к собственно методологической позиции, вброс соответствующих рефлексивных содержаний (понятий, подходов, рамок, ситуаций развития и т.д.), затем осуществлялась новая сборка этих рефлексивных содержаний и давались «рекомендации» предметникам, как им перестраивать свою дисциплину.

П.Г. Щедровицкий. Поскольку вы не подхваты­вали и не продолжали, то так и происходило.

В.М. Розин. Для оправдания этой работы, во-первых, действительность полагалась в деятельность, то есть как раз в схемы рефлексивных содержаний. Ведь что, собственно, полагалось в схемах деятельно­сти? Рефлексивные содержания: объект, задача, про­блема... Во-вторых, идея рефлексии полагалась в каче­стве объяснения развития деятельности, причём дея­тельность понималась двояко: и как деятельность мето­долога, и как деятельность, находящаяся в плане реаль­ности. Далее, сборка и конфигурирование обеспечива­лось системно-структурным языком, который тракто­вался как часть методологии (Георгий Петрович это четко прописывал). И, наконец, сама работа, которую мы осуществляли, трактовалась как методологическая работа, в отличие от прежней, содержательно-генетической работы Кружка.

Так вот, на что я хочу обратить внимание? Что предельным основанием всей этой работы служит представление социальных действий в эдаком декартово-марксистском ключе («шаг развития», «власть методолога» ит.д.). Здесь я должен согласиться с критикой О.И. Генисаретского в адрес ММК. Однако, если не принимать эту установку, а также связанные с нею дру­гие — социотехническую, естественнонаучную, ото­ждествление методологического мышления и бытия, — то надо, на мой взгляд, расклеить методологическую работу и теорию деятельности и выйти на другое по­нимание социального действия и другое понимание со­циальной действительности. Полемика, которая про­изошла в этом зале, по-моему, связана как раз с обсуж­дением, какой тип социального действия необходим для дальнейшего развития методологии. В связи с этим мне представляется, что необходимо обязательно вос­становить значение методологически ориентированно­го исследования, которое бы давало ответ на вопрос, в какой мере схемы, которые мы строим, имеют отноше­ние к реальности и насколько они эффективны.

Необходима кооперация с представителями пред­метных дисциплин (об этом Б.В. Сазонов говорил дав­но — когда еще полемизировал с Г.П. Щедровицким), а не позиция, в которой методолог, по сути, является и создателем схем, и одновременно — пытается быть де­миургом по отношению к бытию. Необходимо изучение рефлексивных содержаний (а это всегда связано с мето­дологическим поворотом), выращивание их на себе, ис­следование и т.д.

Необходима ориентация на новое, а не на развитие. Идея развития, рефлексии и сложившееся, старое понимание методологии — это всё идеи очень тесно друг на друга завязанные. Сегодня речь должна идти не о развитии в прежнем понимании, а именно о том, что
методолог всегда участвует в порождении принципиально нового, в
событии мысли. В этом смысле методологические конструкции — это не проекты (как утверждал Г.П. Щедровицкий), а гипотетические схемы и сценарии, не более того.
Необходим, на мой взгляд, отказ от монистической позиции и переход к
множеству оснований: дея­тельность, организация, культура, институты, власть ит. д., а чтобы всё это не представляло из себя раз­розненное поле — переход к принципу соотноситель­ного анализа.

И, наконец, последнее. Главное — всё-таки дол­жен быть опыт методологической работы, методологи­ческого поворота, методологически ориентированного исследования, а не онтология.

А.Н. Горбань. Я приехал по приглашению Петра Щедровицкого из Цюриха и представляю небольшую региональную группу, созданную в своё время при уча­стии Г.П. Щедровицкого. Региональную скорее в том смысле, что наш «регион» — это наука физика,  в то время как наша география — это почти весь мир, за ис­ключением стран Африки и Латинской Америки.

Предыдущий выступающий [В.М. Розин] потряс меня тем, настолько его представление о работе мето­долога (как типичном таком культуртрегерстве среди папуасов) не соответствует той работе, которую мы ве­ли с Георгием Петровичем. Не соответствует абсолют­но. Георгий Петрович всегда готов был вести с предста­вителем науки — подчёркиваю, не науковедения (я не знаю, что такое науковедение, научный результат дол­жен быть, в конце концов, научным результатом, а не науковедческим), а науки — нормальный диалог, очень бережный, без монологизма и «мочиловки».

Теперь о том, почему я вышел выступать. В физике сейчас началась методологическая революция. Ив первую очередь происходит распад самоценности (мне очень понравилось это понятие) объективности. Распад самоценности объективности привёл к личным драмам великих учёных. Например, И. Пригожин последнюю часть жизни бился за объективность физики, породил кучу мифов, но ничего не добился. В физике существу­ют огромное пространство для методологии, для мето­дологического мышления, потому что богатство мето­дологических приёмов и техник колоссальное. В част­ности, в проблеме необратимости и в самых основаниях физики происходит введение в предмет представления о субъекте и деятельности, происходит в сложных цик­лах введения субъекта и обратно. Что может здесь счи­таться результатом?.. Те, кто занимаются физикой, по­нимают, что если удалось пройти от методологической рефлексии ситуации физики до новых уравнений, ска­жем так, признанных в сообществе и проверяемых эм­пирически, это и есть результат.

Н.И. Кузнецова. Оба доклада привели меня в восхищение. Первый [П.Г. Щедровицкого] — потому, что я была готова подписаться под каждым словом, доклад был прекрасный! Второй доклад [О.И. Гениса­ретского] так же прекрасен, потому что хочется спорить со всем. Начну с него.

Наша жизнь как воспитанников ММК была довольно колоритной. Вчера я встретились с Сашей Веселовым, с которым долго не виделись, и мы бросились друг другу на шею со словами: «Помнишь, как мы с тобой ругались?» Мы вспомнили замечательную, колоритную жизнь ММК. И когда сегодня я слышу, как муссируется вопрос о свободе, то хочу сказать, что я лично была в восторге от ММК, от дисциплины, от того, что меня «заставляли ходить строем», ибо я не понимаю, как может быть свободной геометрия Евклида, уравнения Максвелла и т.д. Вообще сам факт, что в мышлении надо соблюдать дисциплину, вызывал, по крайней мере у некоторых, просто восхищение. Это с одной стороны. С другой стороны, Олег Генисаретский, конечно, прав насчёт интонации. В качестве примера я студентам говорю: (угрожающе) «Ты у меня будешь счастлив!» — что победит: фраза или инто­нация?.. В самом деле, если старушка не хочет перехо­дить через улицу, то её переводить, вероятно, не надо. Щедровитяне, по крайней мере в 70-80-егоды, были немного на таких пионеров похожи, они всех хотели перевести через дорогу, в том числе и те науки, кото­рые вовсе никуда не собирались переходить. И это оставляло определённый след.

Мне хотелось бы обратить внимание — тут я со­вершенно согласна с Петром Щедровицким — на неко­торое изменение акцентов. Программирование, которое он [П.Г. Щедровицкий] проводил, меня просто восхи­щает, я считаю, что это очень точная постановка вопро­са. Георгий Петрович однажды в одном из своих интер­вью говорил о фундаментальности понимания, о его чрезвычайной важности для XXI века. И выучка, я бы даже сказала — дрессировка ММК, которую я прошла, дала мне то, за что меня, собственно, ценят: я прежде всего понимаю других. И это переставляет акценты: лю­дей надо не столько организовать, сколько соорганизовать. Нужно нарисовать, в каких мирах они живут, и показать, как это можно конфигурировать, или «разрулить» ситуацию. И человек ММК, если он выучен — повторяю, выучен, а не ученичество пережил, — он умеет это делать. С моей точки зрения, для тех из нас, кто выучился, сейчас есть благодатные условия для реа­лизации именно этой практики.

О.И. Генисаретский очень красиво говорил здесь о пересмотре деятельности. Я хочу напомнить вам из­вестную двухпозиционную схему с «верстаком дея­тельности» и «табло сознания», расположенными вер­тикально над ним. Собственно, этого достаточно для того, чтобы объяснить, что такое рефлексия, ввести рефлексивную позицию наряду с позицией актора. Ге­оргий Петрович в кружке когда-то привел прекрасный афоризм одного американского автора, который ска­зал: «Рефлексия — это когда, высунувшись их фор­точки, ты видишь себя пересекающим двор». Н.Г. Алексеев описал процедуру такой рефлексии «правилом трёх О» (очень хорошо запоминается сту­дентами): остановиться, оглянуться и описать. Оста­новить действие, это для рефлексии очень важно. Ог­лянуться на этот момент и описать. Спрашивается, за­чем? Да потому что двор пересекал не оптимально! Вот для этого и нужна рефлексия.

Теперь хочу обратить ваше внимание на то, что у нас есть некоторые возможности двигаться в этой схеме дальше. В частности, для того, чтобы говорить о пони­мании, необходимо ввести ещё такую фигуру, которая могла бы взглянуть на систему рефлексии со стороны. Благодаря выходу вот в эту третью позицию, которая не является рефлексивной, очень хорошо осуществлять понимание. Прыгать туда-сюда, рисовать, как агенты действия действуют, какое у них осознание, и при этом я не смешиваюсь с ними. Я сейчас не буду это разви­вать, но, обратите внимание, моя выучка, которая по­зволяет мне занимать эту позицию, — это есть то самое расширение, о котором говорил Олег Генисаретский. У нас сегодня, действительно, XXI век, постмодернизм, плюрализм безудержный, а потому проблема понима­ния, учёта Другого — это вопрос нашего выживания. В связи с этим мне представляется, что Пётр Щедровицкий расставил акценты в нашем развитии абсолютно правильно.

П.В. Малиновский. Я бы хотел принять вызов П. Г. Щедровицкого и посмотреть более широко на ту культурно-историческую ситуацию, в которой мы ока­зались. А именно, хочу обратить ваше внимание на то, что в последние двадцать лет происходит предвиденная и предсказанная смена эпистем. Происходит деинституционализации прежних «машин мышления» (одна из которых была достояниям Московского методологиче­ского кружка). Ситуация в физике, про которую нам рассказал коллега из Цюриха, — это сегодня общее ме­сто для многих наук и практик. И нам надо четко пони­мать, чего мы хотим и на что можем надеяться в этой ситуации.

Предыдущие две эпистемы Нового времени — это, как я их называю, аналитическая (декартовская) и диалектическая (характерная для немецкой класси­ческой философии) эпистема. Московский методоло­гический кружок, с моей точки зрения, попытался их синтезировать, и в этом его достижение. Сейчас скла­дывается третья эпистема. Пока среди парадигм, ко­торые претендуют на ядро этой новой эпистемы, можно указать только на так называемую синергетическую парадигму. Парадокс состоит в том, что мето­дология пока находится в стороне от этого движе­ния — мы не пользуемся ни инструментарием, ни со­ответствующими мыслительными конструкциями. Это при том, что написанная П.Г. Щедровицким кар­тина методологической сети реально есть выражение в мыследействовании этого самого синергетического, самоуправляемого мыслительного хаоса. То есть ме­тодологическая сеть практически создала из самой себя субстрат или основу новой парадигматики мыш­ления, но не может её отрефлектировать.

Я поддерживаю мысль, которая прозвучала в двух докладах: с одной стороны, обратиться во­внутрь, к корневым традициям мышления, а с другой стороны — к открытому диалогу с остальными мира­ми. А эти другие миры, обратите внимание, живут сегодня в состоянии полиархии, то есть власть уже не гетарархирована, и не проектно организована, как это было на переходном периоде 80-х годов. Ситуация, которую мы можем наблюдать (я занимался специ­альным анализом): автономные личности в хаотиче­ском мире, которые не могут мыслить системно. То есть традиционный мир высокой институционализированости интеллекта потерян, с ним произошел раз­рыв, и возникла парадоксальная ситуация, когда, с одной стороны, идут рассуждения про эпистемы и парадигмы, а с другой стороны — ничего нет, кроме обозначения темы и построения схем и моделей, практико-ориентированных и конкретных. Нет пере­хода ни к серьезной проблематизации, ни к выдвиже­нию серьезных программ, ни к формулированию аде­кватных теоретических систем. Причем практика по­казывает, что такая система должна быть трансдис­циплинарной, потому что дисциплинарно осмыслить эту хаотическую мешанину невозможно, нужна мно­гофокусная, системная, сетевая и еще много какая-то непонятная проработка.

Возвращаюсь к нашей ситуации. Следует отдавать себе отчет в том, что достижение, которое у нас имеется, а именно — системомыследеятельностное мышление, доведенное в 70-еи 80-е годы до соответствующего уровня, есть наследие первых двух эпистем. И надо четко понимать, что переписывание мира под новую, тре­тью эпистему, выдвижение альтернативного варианта нового складывающегося мира мышления, — это либо наша обязанность и долг, либо мы упускаем шанс.

Поэтому вызов есть и отвечать на него надо. Мне представляется, что первым шагом на этом новом пути является переосмысление в категориях мыследеятельности традиционной категории опыта. Потому что нет ничего другого, кроме опыта, связующего этот полиархически организованный мир, нет никакой другой связи, где было бы нужно мышление, — всё остальное решает­ся на уровне практического действия. И мы либо простроим соответствующие концептуальные мостики и бу­дем строить соответствующие нового типа системы (ка­кие — я пока затрудняюсь говорить), либо нам останется принять тезисы про «музеефикацию» и заняться благо­родным делом: построить картинку второй и первой эпистем (думаю, мы это смогли бы красиво сделать).

И последнее — про свободу. Есть четыре концеп­ции свободы, давайте выбирать: свобода от чего, свобо­да для чего, свобода от кого, и свобода для кого. Насту­пило время, если я правильно этот мир понимаю, сво­боды для кого, то есть свободы выбора и созидания соб­ственных идентичностей.

О.И. Генисаретский. То есть назад, в проектиро­вание?.. Почему вы все проходите мимо того, что есть еще «свобода в.»?. От, для и в, внутри чего-то.

П.В. Малиновский. Конечно.

О.И. Генисаретский. Как сказала Кузнецова, сво­бода применительно к уравнениям Максвелла — это свобода их решать, умение это делать. Делать, а не голосовать!

Н.И. Кузнецова. Надо же прежде понять, что та­кое свобода...

О.И. Генисаретский. Дайте себе труд вникнуть в это! А не задавайте вопросов по случаю.

Д. Куликов. У меня есть несколько замечаний, но непосредственно к прозвучавшим докладам, а не к их обсуждению, которое мне напоминает ситуацию како­го-то активного бреда.

Замечание к выступлению П.Г. Щедровицкого. Да, конечно, онтологическое полагание Другого как необходимости — это важная вещь, но, по-моему, про­скакивается не менее важная вещь: полагание сначала самого себя как методолога. Не производится методо­логического самоопределения, поскольку не обсужда­ется ситуация, в которой это самоопределение возмож­но, её исторические и онтологические характеристики. И поскольку не проделано этой работы, у нас вместо Другого появляется неизвестно что. Надо же понимать, что не каждый гомосексуалист — философ, и не каж­дый философ — гомосексуалист. С кем мы вступаем в это разговор, кого мы приглашаем и в какую ситуа­цию?.. Без ответа на этот вопрос мы вместо Другого будем порождать какую-то замену, всегда ущербную. Мне кажется, что это вопрос принципиально важный. Полагать вместе с другими надо и себя.

Что касается выступления О.И. Генисаретского, то в силу высокой метафоричности сделанных выска­зываний мне трудно к нему отнестись. Однако, мне ка­жется, что продемонстрированный Олегом Игоревичем отказ от проектно-программного самоопределения не может быть частным: нельзя на Чтениях памяти мето­долога и где собираются методологи отказываться от методологического самоопределения, а потом его себе возвращать где-то за углом. Когда мы отказываемся от проектно-программного отношения, происходит то, что происходит сейчас: выходят люди и рассказывают, «как там на самом деле». Наверное, это свобода, Олег Иго­ревич, но это свобода от чего? От методологического самоопределения!

П.Г. Щедровицкий. Собственно, мой тезис за­ключается в следующем: да, идея построения содер­жательно-генетической логики и эпистемологии бы­ла определенным проектом, возникшим в некоторой ситуации и отвечающим на определенные проблемы и запросы, которые выявлялись в этой ситуации с некой позиции. Поэтому мы можем нарисовать эту позицию и считать, что, действительно, самоопреде­ление в этой позиции не находит — не может най­ти — полного выражения в том или ином проекте. В рефлексии этого и, возможно, еще некоторых других подпроектов, возникших при реализации, возникает собственно методологическая рамка, которая в дальнейшем превращается в проект следующего уровня (его можно при желании назвать мегапроектом). Превращается и начинает рассматриваться са­мостоятельно. Это, с моей точки зрения, происходит в определенный период — еще раз скажу, что, воз­можно, это было следствие социально-политической ситуации исключения из партии, связанных с этим потерь десяти лет в плане социального действия и т. д., но, возможно, была и кадровая проблема. Яне знаю, чего там было больше: индивидуального вы­пендрежа или отсутствия возможностей выхода на реализацию, но, так или иначе, те идеи, которые вы­сказываются из этой методологической рамки по от­ношению к другим областям деятельности, в проек­ты не превращаются.

Эта судьба, в частности, постигла проект дизайна. Хотя возникло много интересных людей, которые что-то заимствовали из методологической рефлексии, методо­логических семинаров (кто-то куда-то ходил, кто-то в чем-то участвовал, работала сенежская студия и т.д.), но проект не был сформирован. Это же характерно и для других областей деятельности. То есть в период 1958— 1965 гг. происходит одновременно кризис кадровой ин­фраструктуры, соответствующего менеджмента, кото­рый обеспечивает реализацию проектов, и затем собст­венно социально-политической ситуации и статуса.

Да, я готов согласиться с тем (и готов это обсуж­дать), что за всем этим присутствует еще какой-то дру­гой план. Называйте его «политическим», называйте его «экзистенциальным», называйте его «ценностным» — пока можно называть как хотите, если мы понимаем, что это — еще один пласт ситуации.

С моей точки зрения, необходимо вернуться к рефлексии этой большой, объемлющей ситуации. Её следует положить заново, внутри неё пересмотреть контекст собственно методологического мегапроекта и пересмотреть совокупность тех проектов (о которых, собственно, очень точно говорил Горбань), которые до­водят результаты методологической рефлексии мыш­ления до реальных продуктов, принятых и принимае­мых в соответствующих областях и сферах деятельно­сти, на которые направлен этот проект. Без этого, с моей точки зрения, мы, действительно, вывалимся или бу­дем продолжать осуществлять ту паразитарную реф­лексию, о которой здесь очень хорошо и образно сказал О.И. Генисаретский.

О.И. Генисаретский. Если кратко, то всё, что я сказал в своем докладе, было возражением против ре­дукции практики к деятельности. Эта редукции сама является, в целом, результатом экспансии индустриаль­ного, финансово ориентированного общества, где дея­тельность превращена в товар, который поставляется, как правило, в форме навязывания, интервентно. Эта редукция практик, практического разума к деятельно­сти в ее системном выражении есть — не хочется пере­ходить на классовый язык, но придётся — форма экс­плуататорского проекта в условиях мондиалистического общества.

Разговор в терминах социального действия есть паллиатив. Первая фаза методологического проекта формулировала себя в терминах, как вы помните, вос­становления русской интеллигенции. Только контакт со структурным функционализмом Парсонса и знакомство с азами социологии, заставило в какой-то момент при­нять словосочетание «социальное действие» в работу. С тех пор социологическая оснастка сообщества значи­тельно продвинулась. Например, уже вся дискуссия и все деятельности по поводу институциональной тематики есть гораздо более развитая форма социальной рефлек­сии, чем в терминах «социального действия», гораздо более развитое! И просторы для движения вперед в этом социологическом воображении и рефлексии открыты, господа! Милости просим в партнерство с социологиче­ской мыслью, практикой и, так сказать, развитостью современной социологии. Там вас ждет много всего ин­тересного, но даже это будет частным продвижением, потому что исходное полагание было в ином. И тут я согласен с П.Г. Щедровицким, что стояло бы вернуться к той части методологического проекта, когда еще социо­логические недоделки, которыми жила тогдашняя совет­ская социология, не застили взор, как застят они до сих пор тем, кто социологией заниматься не стал.

В завершении хотел бы защитить честь дизайна. Дизайнерский проект был попыткой  в уме воссоздать тот мировой дизайн, который существовал в 20-егодыв России и в 60-е в мире. Воссоздать целостность в уме! Как только появилась практика, имитировать этот симулякр дальше стало бессмысленным.

 
© 2005-2012, Некоммерческий научный Фонд "Институт развития им. Г.П. Щедровицкого"
115419, г. Москва, ул. Орджоникидзе, 9, корп.2, под.5, оф.2. +7 (495) 775-07-33, +7(495) 902-02-17