eng
Структура Устав Основные направления деятельности Фонда Наши партнеры Для спонсоров Контакты Деятельность Фонда за период 2005 – 2009 г.г.
Чтения памяти Г.П. Щедровицкого Архив Г.П.Щедровицкого Издательские проекты Семинары Конференции Грантовый конкурс Публичные лекции Совместные проекты
Книжная витрина Корзина заказа Где купить Список изданных книг Готовятся к изданию
Журналы Монографии, сборники Публикации Г.П. Щедровицкого Тексты участников ММК Тематический каталог Архив семинаров Архив Чтений памяти Г.П.Щедровицкого Архив грантового конкурса Съезды и конгрессы Статьи на иностранных языках Архив конференций
Биография Библиография О Г.П.Щедровицком Архив
История ММК Проблемные статьи об ММК и методологическом движении Современная ситуация Карта методологического сообщества Ссылки Персоналии
Последние новости Новости партнеров Объявления Архив новостей Архив нового на сайте

«Схема» и «символ»: На пути к не-дискурсивной концепции мышления.

Попов А.А., Проскуровская И.Д.

ВВЕДЕНИЕ

Георгий Петрович Щедровицкий и Мераб Константинович Мамардашвили, бесспорно, являются наиболее яркими фигурами российской философии второй половины ХХ века. Жившим и работавшим в тоталитарную эпоху, им обоим, тем не менее, довелось застать постсоветские перестроечные времена. Благодаря этим мыслителям в Советском Союзе возникли независимые гуманитарные школы. Метафорически в антропологическом плане их творчество можно охарактеризовать как «философию свободы».

Находясь в формате западно-европейской мыслительной традиции, невозможно рассматривать антропологические концепты вне онтологического поля. Онтология полагалась и Щедровицким, и Мамардашвили конструктивно, как предельная форма мыслимости и практикования. Так понимаемая онтология, по существу, задает и особый антропологический концепт – «практическую антропологию» - как особую логику ответа на вопрос о формировании семейства категориальных понятий, схватывающих современную специфику антропологического. Концепт практической антропологии представляет человека как «возможность», потенциал самоосуществления. Именно в контексте практической антропологии возникает концепт теории самоопределения.

Расхождение по вопросам о предельных объяснительных категориях – в случае Мамардашвили это «состояния сознания», «языковые и символические формы», в случае Щедровицкого – «знание» и «деятельность» как структурная и процессуальная характеристики – породили различные программы исследования и конструирования мышления. Вероятно, с различием предельных категорий связаны и различия форм жизни и социальных установок этих мыслителей. Однако и те, и другие установки выступают своеобразными стратегемами, задающими проблематику «практической антропологии».

Компаративный анализ наследия Г.П. Щедровицкого и М.К. Мамардашвили рассматривается нами как ключевой шаг для построения сферы практической антропологии как современной теории и практики самоопределения. Если деятельность является процессуальной стороной актов самоопределения, то феноменологическая линия описывает состояния субъектов самоопределения. Если «ключевым вопросом философской и педагогической антропологии в рамках СМД-подхода оказывается вопрос о методах и техниках освобождения от деятельности» (П.Г. Щедровицкий), то феноменология фиксирует «пространство свободы», откуда совершается самоопределение.

Итак, для нас принципиальными установками для построения практической антропологии как теории и практики самоопределения в творчестве Г.П. Щедровицкого и системомыследеятельностной методологии являются следующие.

Во-первых, это идея организованностей деятельности, которая, по существу, задает межпредметное единство Мира, создавая функциональное единство как своеобразный ответ на ситуацию человека в постмодернизме.

Во-вторых, это проблема различенности мышления и сознания, которая, с нашей точки зрения, во многом дала основание для появления проблемы человека в мыследеятельностной парадигме.

В-третьих, это вопрос о соотношении человека и деятельности, вплоть до методов и техник освобождения от деятельности.

В-четвертых, мы обратили бы внимание на то, что в Московском методологическом кружке реализовывался свой социокультурный прототип жизнедеятельности и коммуникации – это система организационно-деятельностных игр (ОДИ), которая во многом определила стратегии и тактики поведения и переорганизации в существующих структурах общества.

В-пятых, это представление о «клубе», которое стало складываться как альтернативное по отношению к устройству систем, построенных по прототипу «производства». «Клуб» понимался как пространство «выхода» из производственных мегамашин, «освобождения от деятельности», как пространство рефлексии, коммуникации, игры. Несмотря на то, что понятие «клуба» не было достаточно проработано (в том числе, не было развернуто представление о продуктах такого рода антропотехнических систем), в работах ММК содержится указание на его принципиальное отличие в базовом механизме разворачивания и осуществления. Тезис заключался в том, что если в «производственных» антропопрактиках таким механизмом является массовая деятельность, организованная специальными нормативными знаниями об объектах и процессах, то в системах, построенных по «клубному» принципу - индивидуальная рефлексия, использующая в качестве ресурса  любые объекты и средства.

Для нас этот тезис является чрезвычайно важным, поскольку он накладывает принципиальное ограничение на любые технические действия в рамках «клуба». В отличие от «производства», где организационное, управляющее техническое действие всегда направлено на другого человека, в «клубе» оно может быть направлено только на самого себя. Иначе говоря, в открытых образовательных системах каждый отвечает только за собственное действие, поскольку человек входит в пространство «клуба» как автономная личность.

И, наконец, в-шестых, это комплекс представлений о процессах коллективной мыследеятельности и сопровождающих их процессах понимания и рефлексии. Понятие коллективной мыследеятельности в контексте антропотехнических представлений дает онтологическое обоснование «клубу» как прототипу построения открытых социальных систем. Согласно онтологии коллективной мыследеятельности отдельный человек не обладает достаточной энергией для развития; для этого он должен рассматриваться в качестве компонента более сложных, коллективно-коммуникативных, кооперативных систем и процессов. Коллективная мыследеятельность и есть та минимальная онтологическая единица, по отношению к которой может быть поставлен вопрос об индивидуальном развитии и самоопределении. Коллективная мыследеятельность полагается как синхронизированный комплекс пяти процессов: мышления, понимания, действования, коммуникации и рефлексии.

В качестве принципиальных установок для построения практической антропологии как теории и практики самоопределения в творчестве М.К. Мамардашвили можно указать прежде всего как на ключевой для всей его философии так называемый «принцип трех «К»» - Картезий, Кант и Кафка. С помощью этого принципа Мамардашвили фактически описывает так называемые «ситуации с самоопределением». Первое – это «я мыслю, я существую, я могу» – то есть принцип порождения мира из ответственной мыслящей позиции человека. Второе – это наличие неестественных, или интеллигибельных, умопостигаемых объектов, позволяющих совершать акты познания, моральные выборы т.д. и гарантирующих это право и осмысленность. И, наконец, третье – это условие нередуцируемости, то есть несводимости фактической, или практической выполненности разумного состояния ни к каким внешним натуральным описаниям и предметным номинациям. В работе «Сознание и цивилизация» Мамардашвили пишет: «С точки зрения общего смысла принципа трех «К», вся проблема человеческого бытия состоит в том, что нечто еще нужно (снова и снова) превращать в ситуацию, поддающуюся осмысленной оценке и решению, например, в терминах этики и личностного достоинства, то есть в ситуацию свободы или отказа от нее как одной из ее же возможностей»[1].

*   *   *

Однако следует заметить, что работы Г.П. Щедровицкого и М.К. Мамардашвили никогда не были ориентированы в традиционном смысле строго антропологически. Мы выдвигаем версию о том, что и Г.П. Щедровицкий, и М.К. Мамардашвили одновременно и параллельно осуществляли преодоление теоретического мышления и выход в практические формы мышления. При этом Мамардашвили, преодолевая синтетические формы знания, но сохраняя языковую установку, вводит концепт «символа» и «сознания», а Щедровицкий – преодолевая ее, вводит практику схематизации и концепт организованной коллективной мыследеятельности.

Вопрос о единице практической организации мышления оказывается значимым в контексте проработки и ответа на вопрос о реальности мышления, а именно: когда и при каких условиях можно говорить о том, что данная знаковая форма реально определяет мышление и деятельность людей? Теоретическое мышление нечувствительно к тому, создает оно что-либо реально или же только претендует на такого рода создание, оно не контролирует границу отношения разворачиваемых предметных им форм и того, насколько эти формы рационализируют, трансформируют социальную действительность. В основе теоретического мышления лежит семиотическая трактовка знания (как определенная экспликация языкового мышления), реализуемая на уровне рефлексивной организации отдельного человека и его индивидуальных способностей. Теоретическое понятие представляет собой знаковое описание действительности, при этом понимается, что «реальность» есть лишь приписываемый концепт. Теоретическое мышление осуществляет как бы приписывание статуса реальности одному из описаний и исследуется соотношение этого описания с другими описаниями. Идея же практической организации мышления связана с тем, что разворачиваемые ею формы действительно осуществляются. При этом так организованное мышление свободно относительно границ науки, истории, культуры, техники, поскольку то, с чем человек непосредственно «имеет дело», не является ни социологическим, ни психологическим, ни педагогическим объектом, а социокультурным, то есть объектом практического отношения. Вопрос о практическом «понятии» заключается в том, как построить такую действительность, в которой бы решение проблемы реальности мышления разворачивалось рефлексивно и без потери контроля за границами его возможностей, а знаковая форма являлась бы механизмом организации ситуации, а не ее объектным описанием.  

Вероятно, такой ход может показаться неоправданной редукцией антропологического и отступлением от исходной темы. Однако мы движемся в логике деятельностной традиции, согласно которой мышление есть не отдельное качество человека наряду с другими его качествами, а интегрирующая, задающая его целостность  характеристика. Можно сослаться, например, на слова В.В. Давыдова: «В последние годы мы пришли к выводу, что теоретическое мышление – это характеристика не мышления, а целостной человеческой личности». И для анализа наследия Щедровицкого, и для анализа наследия Мамардашвили является весьма существенной специфика постановки ими проблемы соотношения мышления и языка. На наш взгляд, в качестве общей можно выделить интенцию этих мыслителей на преодоление редукции мышления к его рече-языковой форме. В рамках данного доклада мы трактуем эту интенцию как указание на то обстоятельство, что проблема современного мышления не может быть поставлена и разрешена в рече-языковой, или дискурсивной перспективе.           

*   *   *

На наш взгляд, за темой «Схема и символ» лежит другая, более базовая тема – тема сознания в рамках системо-мысле-деятельностного подхода и мыследеятельностной онтологии. Стартовый смысл здесь может быть задан двумя моментами. Один из них выражен в мысли О.И. Генисаретского в работе «Воображаемая деятельность и предметность: заметки к педагогике воображения»: «Как только мы начинаем сомневаться в плодотворности узкой трактовки префикса «мысле» в термине «мыследеятельность» и пытаться понять мышление более широко, сохраняя при этом наработанные СМД-установки, мы сталкиваемся с вопросом о природе символического и о той специфической рациональности и эффективности, что свойственны миру символического.  … встает проблема сохранения системо-мысле-деятельностных установок: их надо суметь сохранить на новом семиотическом материале, освоив какие-то фигуры символической рациональности и эффективности. Иначе куда бы мы не выходили, куда бы не заглядывали, какие бы практики – художественные, гуманитарные или религиозные – ни намеревались дидактически осваивать, мы все равно, задним ходом, будем соскальзывать туда, где любые практики привыкли мыслить как предметно-рациональные и эффективные – к дискурсам знаково-опредмеченного типа»[2].

Другой важный смысловой момент для нас задан докладом П.Г. Щедровицкого на третьей тьюторской конференции, где он обсуждал программу исследований в рамках образовательной проблематики (в частности, исследования знака и знаковой формы) и перспективы выхода из деятельностного подхода.

По всей видимости, есть такие объекты (ментальность, общественное сознание, индивидуальность и т.д.), с которыми невозможно работать лишь системно-деятельностно (например, педагогически, психологически, оргуправленчески и пр.). Возникает вопрос: Какими средствами с ними возможно работать? Как строить такие средства представления этих объектов, определения процедурной базы и дальнейшей объектно-реальной сборки? Либо мы будем игнорировать такие реальности, как дух, энергетизм, воля, мобильность – Человеческий Потенциал, либо искать достойные средства ответа современности. В этом смысле проблема овладения символом и практикой символизации является ключевой проблемой для методологического мышления, ориентированного на современные гуманитарные практики. Но заметим пока на полях, в целом проблема существует: методология, выйдя из организационно-эзотерических форм, должна, по всей видимости, сохранив свои принципы, поставить вопрос о реформировании как гуманитаризации собственных средств. И это проблема будущности методологии.           

Часть 1.

«НА ФОНЕ КАНТА»

 Итак, мы хотели бы на фоне фрагмента из 59 параграфа работы Канта «Критика способности суждения» (1790) (см. Приложение 1.) обозначить смысловое пространство для сопоставления концептов «схемы» у Г.П. Щедровицкого и «символа» у М.К. Мамардашвили.

Этот фрагмент из Канта рассматривается нами как один из исторических прототипов постановки вопроса о соотношении схемы и символа, схематизации и символизации. В плане построения компаративной версии фрагмент существенен для нас в трех отношениях:

  1. В отношении введения самой проблематики неречевой знаковой формы
  2. В отношении роли процессов понимания в создании неречевых знаковых форм.
  3. В отношении обсуждения специфики «схемы» и «символа» как знаковой формы.

Соответственно, мы выделили три «сюжета» - три «силовые линии», которые, судя по текстам Георгия Петровича и Мераба Константиновича, задают у них энергетику разворачивания проблематики схемы и символа как особых - неречевых - форм организации мышления.

Сюжет первый.

«Извлечение [концепта] языка»

О границах языка и языковых форм в основании концепта мышления.           

В выделенном фрагменте Кант обсуждает проблему передачи реальности понятий, которые недоступны чувственному созерцанию и вводит представление о «гипотепозе», или изображающем представлении. В этой связи Кант говорит о «схеме» и «символе» как о разновидностях «гипотепозы», или изображающих способах передачи реальности понятий.   Обращение к проблеме неречевых знаковых форм и у Г.П. Щедровицкого, и у М.К. Мамардашвили, как представляется, было связано с невозможностью опереться в рамках разрабатываемых ими онтологических проблематик на речевую форму передачи результатов мышления. Так, тема схемы и схематизации обсуждалась Щедровицким в рамке установки на построение онтологии мыследеятельности, а тема символа обсуждалась Мамардашвили в рамке установки на реформирование классического феноменологического подхода к сознанию. В этом смысле позиции Щедровицкого и Мамардашвили формируются в русле дискуссий в  отношении темы онтологизации и реонтологизации языка, развиваемой, в частности, Л. Витгенштейном, М. Хайдеггером, Беньямином и другими. Во многом к этой линии примыкает и Л.С. Выготский.

В чем же состоит основание онтологической связки мышления и языка согласно классической традиции? Считается, что первой естественной склонностью всякого мышления, «размышление о размышлении», и эта склонность не может реализоваться без «подпорки», дающей мышлению непосредственность. Эту непосредственность и удается получить в материале языка: поскольку предполагается, что только язык обеспечивает мысли наилучший материал реализации главной «склонности» мысли — быть мыслью о самой себе, то есть рефлексии. Форма языка определяет возможность высказыванию быть преимущественным «медиумом» мышления о мышлении. Другими словами, язык и является той субстанцией, которая гарантирует способность высказыванию быть «медиумом-опорой» для осуществления мышлением процедуры рефлексии.

В этом отношении позиции Г.П. Щедровицкого и М.К. Мамардашвили носят достаточно радикальный характер. Г.П. Щедровицкий отмечал: «… схематизация есть основание мышления, то, из чего мышление растет. В этом смысле не словесная речь есть источник мышления, … мышление развивается в антитезе к речи-языку именно на функции схематизации, на функции представления»[3]; «…надо обсуждать схематизацию как совершенно особую интеллектуальную функцию… она впервые дает основание для развития методологического мышления … за счет самого этого трюка, осуществляемого при изображении»[4].  «Схематизация опыта есть условие видения. Другого способа увидеть и понять – без рефлексии и схематизации – у людей нет. Без схематизации функция понимания не включается»[5]. М.К. Мамардашвили в книге «Сознание и символ» пишет: «Для нас языковая форма понимания сознания ... не должна накладываться целиком на область сознания. Мы не можем сказать: «Где есть язык - там есть сознание». И далее, «сознание есть там, где нет языка, а там, где есть язык, нет сознания»[6].

Сюжет второй.

«Онтология понимания»

У Канта схема и символ есть нечто такое, что представляет не сам объект, а является носителем определенного понимания объекта, то есть понятия. Согласно Канту, схема и символ одинаково отличаются как от слов, так и от зрительных (например, алгебраических) знаков, поскольку и те, и другие не имеют отношения к предметам мысли и являются «чистыми выражениями» для понятий.

В этом смысле существенно, что проблематика схемы и символа как знаковой формы также обсуждается и Щедровицким, и Мамардашвили в контексте проблемы понимания, имеющей для обоих мыслителей ключевую функцию в постановке и обсуждении проблематики мышления.

Щедровицкий отмечал: «Понимание есть более общая и более простая функция, нежели мышление. Мышление в своих истоках, в своем существовании не мыслимо до предваряющей его материи понимания. Это фактически означает, что я выдвигаю тезис о том, что деятельность и коммуникация предшествуют мышлению, и что мышление есть нечто производное относительно деятельности и коммуникации»[7]. Схемой можно назвать только знаковую форму, взятую вместе с употреблениями ее понимающими и интерпретирующими. Схемы содержательно-генетической логики дают возможность изображать делаемое, таким образом, работа со знаковой формой стала включаться в саму знаковую форму. То есть схема обозначает, с одной стороны, знаковые формы представления объекта, а с другой, процессы употребления знаковой формы.

Мамардашвили, в свою очередь, неоднократно писал, что работать с явлениями сознания напрямую невозможно, а можно работать только со следами сознания, то есть с ситуациями понимания сознания. В этом смысле объектом описания явлений сознания  может быть только «разговор о сознании», или «понимание сознания».

В рамках этого сюжета существенной представляется разработанная Мамардашвили (частично совместно с А.М. Пятигорским) техника работы с явлениями сознания, которую он называет мета-теорией сознания. «Работа с сознанием» (или «борьба с сознанием») по Мамардашвили есть то, в результате чего сознание перестает быть спонтанным, автоматически функционирующим процессом. В результате «работы с сознанием» сознание становится мета-сознанием, представляющим собой не просто «осознанное сознание», а выход в особый режим жизни, необходимый для того, чтобы жизнь «обрела полноту», понимаемую Мамардашвили как свободу и исполненность «здесь и теперь». Здесь важно выделить несколько моментов.

  1. Явлениями сознания Мамардашвили называет такой класс квази-объектов, по отношению к которым принципиально невозможно построить позицию внешнего наблюдателя. Поскольку сознание как таковое не может быть жизненно пережито, оно не улавливается в прямом опыте и неописуемо в качестве объекта.
  2. В этом смысле «работать» с явлениями сознания возможно только косвенного описания сознания непосредственно невозможно, но можно работать с их следами, например, с пониманием сознания. обусловлено тем обстоятельством, что объектом же описания может быть только «разговор о сознании», «понимание сознания», но не само сознание.
  3. Для стратегии мамардашвилевского дискурса это оказывается ключевой мыслительной техникой, связанной с попыткой одновременно удержать, зафиксировать позицию самого мыслящего. В этом смысле для Мамардашвили гораздо сильнее, чем для его предшественников – Декарта, Канта, Гуссерля, все явления оказываются «маркированы» сознанием; для Мамардашвили сознание является неустранимым моментом всякой предметности и всякой смысловой структуры. Критикуя центральное допущение классической рациональности о том, что возможны такие ситуации, когда мы можем с достоверностью сказать, что имеем дело с явлениями сознания «как они есть на самом деле», Мамардашвили продумывает и обустраивает принципиальный отказ от допущения подобного рода.
  4. В соответствие с его логикой, любое явление сознания тождественно его интерпретации (по Мамардашвили, имеет «самоотсылаемый» образ). Это как раз и является тем свойством, которое ускользает от теории и для чего строится мета-теория.
  5. Согласно Мамардашвили, явления сознания (или квази-объекты) могут существовать только при наличии особых представлений о них – своеобразных прагмем, представляющих собой не «знания о…», но фиксирующих прагматические связи-отношения человека (например, понимающего, сознающего и т.д.) с ситуацией (понимания, сознавания и т.д.).

Сюжет третий

«Схема и символ: ключевые смыслы»

Кант сополагает схему и символ как два рода интуитивного способа суждения. При этом согласно Канту, схема есть прямое представление предмета рассудка, она демонстрирует априорный предмет. Символ же – это не прямое представление предмета разума. Для символического представления предмета способность суждения делает два хода: прилагает понятие разума к предмету эмпирического созерцания, а затем рассуждает об этом эмпирическом предмете по правилам рефлексии не о нем, а о совершенно другом, для которого первый служит символом.

Фактически Г.П. Щедровицкий особым образом трактует процесс объективации знаковых форм и выхода к объективному содержанию. Например, он указывает на то, что в рамках традиционного представления о знаке фиксируется только материал знаковой формы, но не изображаются функции этого материала, поэтому «в традиционном мышлении схемы, включающие в себя употребление, невозможны». «Схема является результатом рефлексивного анализа того, что есть. И эта рефлексия связывает всякую схему с реальностью. Но связь эта опосредована, поскольку каких-либо прямых связей с реальностью нет, схему можно получить, только придумав ее или сконструировав»[8].

М.К. Мамардашвили формулирует свою цель как «истолкование символа в смысле сознания». Схематика символа вырисовывается у него следующим образом: «мы выхватываем целое из пространства-времени и удерживаем метафорическими связями». Согласно Мамардашвили, «символ есть вещь, состоящая из двух половинок – вещественной, проросшей в объект, то есть чего-то видимого, и того, что проросло в нашу сознательную жизнь. Соединение их и есть понимание. При этом сознание - это единственное нечто, «что “есть” и “есть не-вещь”»[9]. Символ по Мамардашвили указывает на некие жизненно важный, имеющий отношение к самой сути человеческой экзистенции, онтологический акт, который у Мамардашвили всегда один - акт сознания.            «Мы из знаковой системы «не извлекаем себя»» - здесь М.К. Мамардашвили говорит о необходимости принципиально иного опыта семиотизации, поскольку в языке, задаваемом классикой, к сознанию, отличному от вещи, возвращались вещественные признаки. Символ в своей онтологической интерпретации представляет собой своеобразный кентавр, который одним концом «выступает» в мире вещей, а другим в действительности сознания. Символ вводится потому, что, с одной стороны, в отличие от знака, он обладает аналогичной сознанию двойственностью, а с другой, с ним можно иметь дело в смысле эксперимента, в качестве «пробного тела», открывающего доступ к сознанию.

Часть 2.

ХАРАКТЕРИСТИКИ ОРГАНИЗАЦИИ НЕ-ДИСКУРСИВНОГО МЫШЛЕНИЯ

Теперь наша задача по построению компаративной версии состоит в том, чтобы ввести систему координат для сопоставления схемы у Г.П. Щедровицкого и символа у М.К. Мамардашвили. Мы делаем это за счет полагания схематического и символического представлений не-дискурсивного мышления. Для этого мы выделили три фокуса, которые можно рассматривать как характеристики организации не-дискурсивного мышления:

  • Пространственность/топологичность как характеристика онтологической организации 
  • Формативность как характеристика организации единицы целостности
  • Произвольность как характеристика коммуникативной организации

На наш взгляд, именно эти «точки» являлись и для Г.П. Щедровицкого, и для М.К. Мамардашвили точками переинтерпретации классической (дискурсивной) трактовки мышления. Одновременно они могут быть взяты за основания сопоставления «схемы» и «символа» как знаковых форма существования единицы («кванта») не-дискурсивного мышления.

В Приложении 2. представлена схема схематической и символической организации не-дискурсивного мышления. Схема организована ортогональным двухплоскостным образом. На первой объектно-онтологической доске изображены три проекции (А), (В) и (С) как характеристики организации не-дискурсивного мышления. На второй плоскости изображается принципиальное устройства схемы и символа как единиц (квантов) не-дискурсивного мышления. Соответственно, в рамке схематизации вводятся характеристики [А], [В], [С], а в рамке символизации - [А¢], [В¢], [С¢]. На этой плоскости пунктиром разделены символическое и схематическое пространства. Стрелками указывается на возможность построения полионтологических употреблений.

 «Пространственность» как характеристика организации не-дискурсивного мышления

На наш взгляд, дискурсивная парадигма мышления преодолевается Г.П. Щедровицким и М.К. Мамардашвили за счет введения и разворачивания пространственной (или топологической) трактовки мышления/сознания. У Щедровицкого этот ход реализуется за счет представления мышления как мыследеятельности, а у Мамардашвили – за счет трактовки сознания как сферы сознания. В этом смысле «схему» у Щедровицкого можно рассматривать как знаковую форму пространственной интерпретации организации мышления как деятельности, а «символ» у Мамардашвили как знаковую форму пространственной интерпретации организации сознания как сферы сознания.

*   *   *

 В качестве онтологической целостности по отношению к описанию явлений, связанных с мышлением и деятельностью, выступает схема мыследеятельности. Согласно Г.П. Щедровицкому, онтологизация осуществляется в рамках проблематизации, поэтому крайне важен вопрос о статусе «проблемы». Проблема должна иметь, с одной стороны, культурно-историческое значение, а с другой – иметь личное, индивидуальное начало – быть способной к интериоризации. Проблема является единицей целостности, вводя «план нашего личного, индивидуального действия и план социокультурной истории»[10]. Проблемная целостность носит как социокультурный, так и исторический характер, соединяя (вписывая) современность в историческое движение и логику. Целостность исторического процесса можно представить как смену формаций мыследеятельности, а проблематизация выступает как онтологическая процедура, определяющая план и организацию социокультурных действий. Г.П. Щедровицкий выделял особую стратегию, которую задает постановка проблемы с деятельностной точки зрения – это так называемая стратегия социокультурного действия (в отличие от «натуралистической стратегии», «стратегии «следования за лидером», «стратегии самовыражения», «стратегии схимника»)[11].

Основная схема мыследеятельности представляет собой фиксацию трех относительно автономных пояса/ слоя, расположенные один над другим: 1) пояс социально организованного и культурно закрепляемого коллективно-группового мыследействования; 2) пояс полифонической и полипарадигматической мыслекоммуникации; 3) пояс развертывающегося в невербальных схемах, формулах, графиках, таблицах, картах, диаграммах и т. д. чистого мышления[12]. Пояса мыследеятельности объединяются в системное целое за счет процессов понимания и рефлексии. Как правило, в этих процессах действительность поясов мыследеятельности отображается друг на друга, переоформляя одно содержание в другое.

Г.П. Щедровицкий отмечал, говоря о принципе множественности знания и объектов мысли, необычную для научных исследований организацию пространства мыследеятельности. Пространственная организация мышления предполагает «постоянное оперирование не с одним знанием, и не с одной схемой объекта, а сразу с несколькими знаниями и с несколькими схемами объектов, которые определенным образом размещаются в пространстве мыследеятельности, в какие-то моменты разделяются и противопоставляются друг другу, в какие-то моменты объявляются несопоставимыми – обычно говорят, что они находятся в ортогональных плоскостях пространства мышления, какие-то моменты затем соотносятся и связываются друг с другом, сначала благодаря актам мыследействования, а затем с помощью схем и знаний». И далее Г.П. Щедровицкий вводил представления о так называемой трельяжной схеме организации пространства мыследеятельностной работы. Отмечая, что смысл введения пространственной организации мыследеятельности и схем пространства заключается в том, что каждая плоскость – лента пространства выступает в качестве запретов и ограничений на отдельную объективацию содержания той или иной плоскости. Подчеркивая, что «каждая лента предполагает свою особую объективацию, отдельную и независимую от объективации схем из других лент. Одновременно схемы из разных лент объединяются единой логикой мыслительной работы – их противопоставлениями и сопоставлениями, разделениями и сопряжениями, отношениями «протягивания» одних схем через другие и т.п.»[13].  

*  *  *

Вводя идею мета-теории при работе с явлениями сознания, Мамардашвили называет мысль «когитальном местом», говоря о том, что она имеет «место» в мире. Классический постулат, согласно которому «Мысль не простирается, тело не мыслит» сохраняет для Мамардашвили свою силу только в отношении одной части – «тело не мыслит». Свое представление о пространственности сознания он фактические начинает разворачивать со ссылки на Канта, у которого пространство наряду со временем рассматривается как априорная форма чувственности. Однако Мамардашвили находит возможным анализировать в терминах пространственности и временности не только созерцание, но и собственно сознание: «если бы мы … предположили, что у предмета есть свое время или свое пространство, то мы должны были бы предположить и сознание...»[14]. Для этого он вводит представление о сфере сознания, состоянии сознания и структуре сознания, которые являются не внутренними характеристиками сознания, а структурированным полем связности сознания и мира, что для Мамардашвили связано с представлением о топологии, о «пространственной» протянутости сознания в мир. Сфера сознания описывается им в терминах точек интенсивности, структурирующих внутреннюю расположенность сознания.

В трактовке сознания Мамардашвили стремится избежать характерной для классической философии и сохранившейся еще в феноменологии оппозиции «субъект-объект», «внутреннее-внешнее». Интересно, что вместо «интенционального» сознания Мамардашвили вводит «полевое» сознание, в котором предметность держится точками интенсивностей этого поля, доопределяющего предметный мир, но не разрешимого на нем. Место феномена сознания у него занимает «сфера сознания», которая не может «разрешаться» на отдельном предмете. Если же  проинтерпретировать состояние сознания в терминах интенциональности, то «сфера сознания» - это как бы одновременная многонаправленность на разные предметы, которые к тому же не являются независимыми по отношению к состояниям сознания. Именно эта «паучья» (по собственному выражению М.К. Мамардашвили) простертость в мир, сразу во многих отношениях, как бы вобравшая в себя множество индивидуальных предметов, позволяет преодолеть ограниченность классического принципа разделения субстанций.

В частности, тему пространственности мысли Мамардашвили обсуждает через идею конгениальности, позволяющей «попадать в мысль», уже мыслившуюся когда-то кем-то – например, Платоном, Декартом, Кантом. Он объясняет это тем, что сознание обладает подобием силового поля: «...эта связность первична по отношению к ее возможным кристаллизациям. Последние оказываются предметными просто в силу … определенного сгущения названного мной поля»[15].

Согласно М.К. Мамардашвили, первичность пространственности мысли по отношению к ее предметности состоит в том, что простое логическое связывание понятий может не быть мыслью, а представлять собой ее имитацию.

В книге «Символ и сознание» Мамардашвили и Пятигорский прямо говорят о пространственности сознания: «Структура сознания представляется нам каким-то чисто «пространственным» образом существования сознания». Но не в том смысле, что сознание есть «в» пространстве, «а в том, что само это сознание (как структура сознания) есть определенное пространственное расположение относительно самого себя. Сама структура сознания есть определенная пространственная конфигурация. Сама по себе она есть некоторое пространство»[16].

Согласно Мамардашвили, «предметность» мысли вторична по отношению к «фигуре» мысли, которая в отличие от предмета является совершенным воплощением мысли. Именно совершенная фигура «держит» предметность, а не наоборот. Фигура понимается им как пространственность, не отделяющая сознание от мира, а, наоборот, являющаяся связыванием, включением сознания во внешний мир. Вместе с тем, следуя логике Мамардашвили, чтобы фигура стала фигурой определенного смысла, в точки интенсивности обязательно должен быть «затянут» предмет, поскольку существование таких структур, как «фигура» не может быть эксплицировано до тех пор, пока не произошла фиксация на предмете.

Подобную фиксацию на предмете Мамардашвили называет метафизическим апостериори, поскольку, с одной стороны, она происходит в результате «вложения в мир», а с другой, потому что такое замыкание предпосылочно по отношению к дальнейшим возможностям сознавания. Сама же пространственность, фигурность, расположенность сознания по отношению к себе самому описывается М.К. Мамардашвили как настоящее априори. В этом моменте Мамардашвили переосмысляет трансцендентализм в контексте неклассической рациональности: на место «пустого пространства» он вводит «фактично структурированное поле возможностей сознавания».              

«Формативность» как характеристика организации не-дискурсивного мышления

Формативность как характеристика организации не-дискурсивного мышления представляет собой неклассический способ удержания целостности мышления. Это управленческая интерпретация мира, «конечное преобразование», взгляд на мир, как искусственный. И схема у Г.П. Щедровицкого, и символ у Мамардашвили всегда появляются из ситуативного смысла (контекста). Более того, именно он и фиксируется как в схеме, так в символе.

*   *   *

Представление о ситуации у Г.П. Щедровицкого включено в общую схему программирования, исследования и разработок. Г.П. Щедровицкий отмечал, что реконструкция ситуации рефлексивно поглощает и «тематизацию», и «целеобразование», и «с точки зрения мышления последние можно даже рассматривать как частичные моменты и стороны процесса реконструкции ситуации»[17]. Именно при реконструкции ситуации возрастает значение мыслительной компоненты сравнительно с компонентами понимания и рефлексии. Именно анализ ситуации приводит к схематическому, то есть принципиальному изображению и фиксации. Г.П. Щедровицкий выделяет анализ ситуации как особую мыслительную работу, которая предполагает использование специальных системно-структурных средств, методов и техник. При этом Г.П. Щедровицкий отмечает, что ситуация может имитироваться игровым образом, где игровая мыследеятельность экспериментально исследуется как имитационная модель ситуации. По существу, практики ОДИ являются механизмами программирования комплексных исследований и разработок и создания проблемных ситуаций. Смена реальности связана с точки зрения деятельностного подхода, с перефункционализацией, то есть с появлением новых схем-средств по организации новых, не нормированных ситуаций.

*   *   *

Можно предположить: то, что Мамардашвили называет «полем» сознания, имеет отношение к сфере возможного. Однако он указывает на то, что существуют принципиальные ограничения на возможности что-либо помыслить, поскольку «поле» имеет структуру. Важно заметить при этом, что, по Мамардашвили, такая структурность является не предметностью, а необратимостью в структурных возможностях сознания.

Таким образом, согласно М.К. Мамардашвили, мысль фактична и событийна. Мамардашвили видит принципиальную ограниченность классической рациональности в том, что событие мысли не является в рамках ее реальностью, а в качестве реальности рассматривается только содержание мысли. Для Мамардашвили реальное выполнение мысли изменяет реальность, а событие (событие мысли) необратимо доопределяет мир. Речь идет о том, что метафизические структуры, состояния и пр., не зависящие от пространства и времени, всегда исполняются только в случайных обстоятельствах – только постольку, поскольку мы в них попадаем. М.К. Мамардашвили иллюстрирует это примером игры в шахматы, когда в поле игры, определенном не только формальными правилами, но и искусством игроков, фигуры приобретают силу, связанную не с их абстрактными значениями, а с ситуацией, когда, например, пешка может приобрести решающее значение, а их конфигурация – силу судьбы.

Мир есть совокупность событий как того, что только и имеет место, случается. Событие у М.К. Мамардашвили имеет онтологический статус: он различает мир смыслов-событий, с одной стороны, и псевдонатуральный мир вещей и людей с их «свойствами», качествами, способностями – мир распавшихся и забытых событий, с другой. Вещи определяются не свойствами, а возможностями входить «в положение вещей», как виртуальные события или «факты». Понятие события как смысловой единицы  представляет собой своеобразный топологический центр, и если метафизическое априори случайно и  может трансформироваться от случая к случаю, то форма – событие – необратима.

«Произвольность» как характеристика организации не-дискурсивного мышления

Пространство коммуникации было формирующей средой для практикования не-дисурсивного мышления и Г.П. Щедровицким, и М.К. Мамардашвили. И тот, и другой осуществляли в коммуникации мыслительный акт и передачу результатов мыслительной работы. В этом смысле для обоих мыслителей пространство коммуникации выступало организующим и управляющим по отношению ко всем другим процессам. Но если в работах Г.П. Щедровицкого он прямо разворачивает представление об организации и организованностях мыследеяельности, то у М.К. Мамардашвили эта тема чаще звучит метафорически – как тема коммуникации как источнике свободной (или произвольной) вариации, или операции сознания.

*   *   *

В традиции Московского Методологического Кружка принято выделять так называемый организационно-деятельностный подход (с 1971-1972 г.г.). «Мы возвращаемся как бы к проблематике мышления, начинаем развертывать ее все больше и больше, но теперь уже, во-первых, в контексте деятельности, деятельностных исследований (то есть мы рассматриваем мышление не само по себе), а, во-вторых, в контексте организации, организационных форм и так далее».[18] Ввод понятия организованности в представление системы фактически предопределяет переход от теоретико-деятельностного к системно-деятельностному подходу.

Согласно содержательно-генетической логике Г.П. Щедровицкого, «схватывание» научного предмета требует специальной работы по конструированию, поскольку содержательно-генетическая логика исходит не из натуральной данности «вещей», а из организованностей мышления. Г.П. Щедровицкий указывал, что содержательно-генетическая логика строится на основе целого ряда эпистемологических единиц, в том числе: 1) «фактов» как единиц эмпирического материала; 2) «средств выражения»; 3) методик, фиксирующих процедуры исследовательской работы; 4) онтологических схем, изучающих идеальную действительность; 5) моделей, репрезентирующих частичные объекты исследования; 6) знаний, объединяемых в систему теории; 7) проблем; 8) задач исследования.

Конечно, только достаточно развитая теория может удерживать все эти блоки. Тем не менее, необходимо сразу задавать полное системное представление исследуемого и конструируемого объекта, и если на данный момент мы не можем развернуть все эпистемологические единицы, то мы должны, как минимум, пометить их места. Между этими блоками выстраиваются специфические связи/ отношения и иерархия, организующая системные представления.

Г.П. Щедровицкий обращал внимание на то, что между блоками системного представления объекта существуют отношения рефлексивного отображения, что очень важно учитывать в процессах интерпретации различных смыслов и контекстов. Г.П. Щедровицкий отмечал: «Средства для распутывания этих отношений и связей дает анализ процедур и механизмов научно-исследовательской деятельности. В зависимости от того, какой процесс мы выделяем, блок-система и стоящий за ней предмет выступают либо в виде искусственно преобразуемого объекта, либо в виде «машины», перерабатывающей некоторый материал»[19].

Позволим себе следующую интерпретацию: в случае, когда «стоящий за ней предмет» есть конструируемый социокультурный объект, в процессе рефлексивных отображений мы начинаем «улавливать» / получать уже не описания (теоретические понятия), а форматы практической организации социокультурного объекта.

На наш взгляд, ключевыми техниками практического мышления, относящимися к решению проблемы единиц организации практического мышления (практических понятий), разработанными Г.П. Щедровицким, являются также принципы позиционного анализа и мышления по схемам многих знаний. Появление социокультурного объекта возможно лишь через осуществление рефлексивных процедур (реконструкции/деконструкции), что, в свою очередь, требует наличия рефлексивной позиции у конструирующего. То есть позиции, крепящей его, включающей его в ту или иную деятельность и в процессы организации знания. При этом при конструировании знания следует удерживать схему организации знания как «четвероякое содержание»: объект, действия-операции, знаки/языки и понятия[20]. Таким образом, представление о социокультурном объекте должны быть сконструированы так, чтобы при необходимости они были способны развернуться в эти четыре типа содержания.

В качестве гипотезы можно высказать тезис о том, что социокультурные объекты выступают в качестве чистых модельных форм – онтологических схем. Онтологические схемы – это «своеобразный конфигуратор, связывающий разные предметные области в новую область знания, это средство, позволяющее транслировать, модифицируя, знания из одной области в другую. В принципе, схемы нужны до тех пор, пока в этих новых областях не осуществляется рефлексия и не создаются новые специфические понятия»[21].

Социокультурный объект возникает как определенная схема, обеспечивающая, в том числе, и так называемое продуктивное социокультурное действие. Примечательно в этом отношении наследие Мишеля Фуко, где описаны культурно-исторические закономерности подобного рода схем.

С позиции же мыследеятельностной методологии происхождение социокультурного объекта также обосновано принципом схемы двойного знания, когда задается пространство изображения объекта и особое пространство для самого объекта как возможного. Здесь и появляется пространство онтологических схем. Антропологичность же этого пространства возникает и за счет целеполагающего характера: «объект есть всегда выдвинутая вперед цель, к которой мы идем»[22].

Разработка понятия организованности приводит к вводу понятия «организация» как представления о социотхнической схеме и социотехническом отношении. ГП отмечал, что понятие «социотехническое отношение» очень важно и фиксирует «деятельность над деятельностью»». Таким образом, определялись уровни организации. В качестве следующего шага было введение понятия об организационной деятельности или деятельности по организации и введены представления об иерархии деятельностей. Это дало возможность решить проблему соотношения понимания, рефлексии, мышления и деятельности через процессы коммуникации.

В управленческом языке социокультурное действие можно рассматривать как результат определенного конструирования реальности, как результат определенной организации[23]. При этом следует учитывать, что оргуправленческое действие не есть только «практическое преобразование, хотя оно втягивает в себя и практическое воздействие»[24]. Организация как технология мышления выступает базовым процессом конструирования реальности, смены, изменения, задавания рамок, горизонтов, представлений и возможностей. Организация процессов мыследеятельности определяет стретагическое видение, задает новые масштабы и, соответственно, цели, средства, инструменты деятельности.

Материалом социокультурного действия являются те или иные формы общественного сознания и самосознания. «Мышление есть, прежде всего, деятельность… по выработке нового знания»[25] и введение новых контекстов «исторических процессов смены понятийных систем (или формаций мышления), организующих общественное сознание и самосознание людей»[26]. «При этом могут обсуждаться три типа практик: смена систем знаний, передающихся в каналах трансляции или смена содержания образования (структура  мест по понятию системы); непосредственная смена понятийных структур, организующих сознание в процессах коммуникации, что осуществляется в ходе распредмечивания и опредмечивания в ОДИ-играх (структура связей по понятию системы); смена форм социальной организации знаний, разрушение рамок профессиональных обществ, создание новых единиц содержания и запуск процессов их трансляции на сообществах и группах единомышленников (организованности материала по понятию системы»[27].

            Отсюда три направления социокультурных (практических) действий (для методологии):

*         Образование как разработка новых систем знаний и понятий;

*         Окультуривание как смена структур организации сознания;

*         Самоопределение как смена структур социальной организации[28].

Прототипом организации социокультурного действия является организационно-деятельностная игра, представления о которой сформировались в рамках СМД-методологии[29]. Форма ОДИ напрямую коррелирует с обозначенными выше требованиями к организации практического действия. Вхождение человека в пространство «проблем», «рамок», «горизонтов» принципиально невозможно в предметной среде, поскольку для освоения этих базовых категорий и отношений необходима организация коммуникации и понимания в ситуациях комплексного междисциплинарного (или, по-другому говоря, практического) действия.

*   *   *

Приведем несколько важных, на наш взгляд, для данного пункта замечаний, которые делает М.К. Мамардашвили о сознании как управляющей «надстройке» над спонтанными (или естественными) процессами:

«На уровне воспроизведения запомненный факт является фактом сознания, поскольку сознающий субъект может эксплицировать при этом факт запоминания. Факт свершения события, о котором идет речь, факт запоминания и факт воспоминания – это факты, относящиеся к психическому процессу памяти. Но когда они выступают на уровне их корреляции, в каком-то едином потоке, то они уже не могут рассматриваться объектно. И тогда это уже дает нам право говорить о сознании»[30].  

«Сами по себе языковые оппозиции не говорят ни о чем в сознании. Более того, они не говорят и о присутствии сознания. Можно предположить иное: когда человек переходит от одной оппозиции к другой, тогда мы можем предположить присутствие факта сознания, именно сознания как некоторого фактора перехода от одного языкового состояния к другому. Сама динамика перехода от одного языкового состояния к другому как бы косвенно указывает на то, что имеет место сознание. Сознание вообще можно было бы ввести как динамическое условие перевода каких-то структур, явлений, событий, не относящихся к сознанию, в план действия интеллектуальных структур, также не относящихся к сознанию. По сути дела, область интеллектуальных структур и лингвистических оппозиций можно определить как область механических отработок, «сбросов» сознания…, а интеллектуальные структуры рассматривать как нечто, куда сознание привело человека, и где оно его оставило, или где он из него вышел»[31].

М.К. Мамардашвили ставит задачу истолкования символа как «оператора» сознания в контексте проблемы понимания. Он говорит, что знание можно рассматривать как устройство для извлечения информации из знаковых систем. Пока мы только «знаем», мы не можем довести извлечение знания до некоторого предела, то есть до знания о нас, о сознании. Извлечение информации о самих себе было бы переходом к определенной структуре сознания – к пониманию. Если знаки потенциально содержат максимально возможную информацию, то они безразличны по отношению к сознанию, и более того, в своем функционировании в качестве знаков им присуща тенденция антисознания, поскольку оперирование знаком не предполагает восстановления того способа извлечения информации из знаковых систем, при которых знаковые системы имеют смысл и реально функционируют. Чтобы оперировать знаком, достаточно оперировать «предметностью» этого знака, отвлекаясь от способа видения знаковых систем со стороны сознания. Но в рамках любого сознательного опыта сознание выше, чем содержание, составляющее опыт сознания, а поэтому нет другого способа говорить о более высоком порядке, как говорить о нем косвенно, символически. Поэтому символ по Мамардашвили – это знак ничего, пустоты, «вместилища». М.К. Мамардашвили трактует это следующим образом: по-видимому, возможны такие состояния сознания, когда оперирование может происходить иным образом, и возможны «заходы» в другие структуры сознания, например, туда, где нет знаков. 

 

Часть 3.

СОПОЛАГАНИЕ СХЕМЫ И СИМВОЛА: ПЕРЕПРОБЛЕМАТИЗАЦИЯ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

Итак, «схема» и «символ» - это не две разные «вещи» мира, а два разных способа (и результата) интерпретации и организации мира. Схема и символ есть единицы («клетка», «квант») организации не-дискурсивного мышления. Согласно нашей версии, символ есть единица организации не-дискурсивного мышления, раскрывающаяся у Мамардашвили через понятия «Сфера», «Событие» и «Вариация». Схема же разворачивается Щедровицким с точки зрения пространственной организации мыследеятельности, понятия «ситуация» и «организация».

 Требования к схеме и символу как единицам организации не-дискурсивного мышления заключается в том, что они должны одновременно схватывать:

  • Тип пространственной организации
  • Тип организации  целостности
  •  Тип организации коммуникации

Сегодня вопрос в конкурентных возможностях онтологий лежит на линии «онтология сознания» – «онтология мыследеятельности». Вопрос не в том, какая из них «правильнее» или «современнее», а в том, какая из них сможет вместить, употребить результаты и наработки другой. Практическая сила любой онтологии - большая разрешающая способность - во многом заключается в том, насколько развито ее «периферическое зрение» - обустроена зона понимания, открывающая чувствительность к «иному». В этой связи процессы понимания могут рассматриваться как базовые, поскольку вопрос употребления одной онтологии другой – вопрос понимания, а не мышления.

Поэтому концепты «символа» и «схемы» как знаковых форм могут быть соположены только в рамке понимания, поскольку они являются ядрами разных онтологем, и общее поле, на котором их можно сравнивать – поле понимания.

В этой связи важно вспомнить, что Г.П. Щедровицкий отмечал, что ММК отрицает проблему сознания в ее традиционной декартовской постановке, но предлагал рассматривать место и функцию сознания внутри деятельности, коммуникации и, в частности, мышления. Проблема сознания, с его точки зрения, должна обсуждаться на основе деятельностных схем в двух аспектах: по отношению к процессам рефлексии и по отношению к процессам понимания.

В этой связи для исследования очень важна ситуация, в которой Щедровиций начинает обсуждать схематизацию и символизацию. Он делает это, вводя схему движения от объекта к замещающим ее формам, и обратное движение – от замещающих форм к объекту. Интерес представляет то, что эту схему Георгий Петрович вводит, указывая на движение от деятельности-коммуникации к речи-языку. Он отмечает, что здесь происходит два типа движения, подчиняющиеся различным логико-эпистемологическим законам. «В движении от деятельности-коммуникации к речи-языку происходит как бы расклеивание и разделение. В обратном движении происходит расклеивание или разделение, но оно уже… должно характеризоваться таким понятием, как организация. Это, следовательно, есть некоторое искусственное, и в некотором смысле, культурно-исторические явление». В этой связи Г.П. Щедровицкий ставит вопрос о схематизации и символизации как о различных стратегиях организации мира. Символическую организацию мира он сознательно называл рядом со схематизирующей. Например, в 1963 году он предложил В.М. Розину тему «Рисунок и символизм, схемы и символы». «Когда я говорю о схемах и символах вот так вместе, я совсем не хочу их объединить, соединить, сказать, что это похожие, сходные, близкие вещи. Наоборот, я здесь скорее ставлю одно в оппозиции к другому. Я говорю, что, наверное, нам надо обсуждать схематизацию как совершенно особую интеллектуальную функцию, причем, чем больше над ней задумываешься, тем более сложной она кажется». И далее Георгий Петрович отмечает, что схематизация есть основание мышления, то, из чего «мышление растет. В этом смысле не словесная речь есть источник мышления, а вполне может быть, что мышление развивается в антитезе к речи и языку именно на функции схематизации, на функции представления»[32]. Символическое же «есть функция указания на сложные знаковые структуры, свернутые и сокращенные, фактически, сигналы. С моей точки зрения, символы – это сложное знаковое образование, свернутое до общественного сигнала. Оно указывает на самого себя развернуто, то есть на то, что за этим стоит, на знаковые структуры и процессы, которые стоят за этим. А схематическая функция или схематизирующая организация предполагает, наоборот, дискурс»[33].    

Использование схем и символов как единиц не-дискурсивного мышления может стать ключевой техникой в процессах организации новых практик, поскольку полионтологичность есть важная черта практик в отличие от концептов. Насколько осмысленно и возможно, например, ставить практическую задачу деятельностной организации события (конструирования события как события деятельности)? И, наоборот, задачу событийной организации деятельности (проектирование деятельности как деятельности по конструированию событий)[34]. В этой связи нам кажется предельно актуальной тема соотношения схематизации и символизации через выделенные характеристики не-дискурсивного мышления. По существу, мы попытались задать пространство для конструирования гуманитарно-методологических понятий нового поколения.         

ЛИТЕРАТУРА:

Работы Г.П. Щедровицкого:

  • «Языковое мышление» и его анализ. 1957 год
  • О строении атрибутивного знания. 1958 год
  • О различии сходных понятий содержательной и формальной логики. 1962 год
  • К характеристике основных направлений исследования знака в логике, психологии и языкознании. 1965 год
  • Заметки о мышлении по схемам двойного знания. 1966 год
  • Что значит рассматривать «язык» как знаковую систему? 1967 год
  • О методе семиотического исследования знаковых систем. 1967 год
  • Историко-научные исследования и логическое представление науки. 1971 год
  • Смысл и значение. 1974 год
  • Онтология и онтологическая работа. 1979 год
  • Эпистемологические структуры онтологизации, объективации, реализации. Семинар, 8 мая 1980 год
  • Организационно-деятельностная игра как новая форма организации и метод развития коллективной мыследеятельности. 1983 год
  • Программирование научных исследований и разработок. 1984 год
  • Понимание и интерпретации схемы знания. Семинар, 11 марта 1986 год
  • Схема мыследеятельности – системно-структурное строение, смысл и содержание. 1987 год
  • Методология и философия организационно-управленческой деятельности: основные понятия и принципы (Калининград, курс лекций). 1988 год

 

Работы М.К. Мамардашвили:

  • Формы и содержание мышления. 1968 год
  • Три беседы о метатеории сознания (Краткое введение в учение виджнянавады). 1971 год (в соавторстве с А.М. Пятигорским)
  • Стрела познания. Набросок естественноисторической гносеологии  (середина 1970-х годов)
  • К пространственно-временной феноменологии событий сознания. 1978 год
  • Картезианские размышления (цикл лекций). 1981 год
  • Классический и неклассический идеалы рациональности. 1984 год
  • Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке (в соавторстве с А.М. Пятигорским). 1984 год
  • Психологическая топология пути. М. Пруст. В поисках утраченного времени. Лекции 1984/1985 годов
  • Эстетика мышления. Лекции 1986 года
  • Возможный человек. 1988 год
  • Идея преемственности и философская традиция. 1988 год

 

Работы других авторов:

  1. Алексеев Н.Г. К проблеме соотношения мыследеятельности и сознания // Вопросы методологии. 1991. № 1. С. 3-8.
  2. Встречи с Декартом. Философские чтения, посвященные М.К. Мамардашвили. М., 1996.
  3. Зинченко А.П. К программе работ по теме «Схемы и механизмы схематизации в мыследеятельности» // Кентавр. 1994. № 1. С. 3-8.
  4. Зинченко А.П. Понятие о практической науке. Вопросы методологии. 1991. № 1.
  5. Генисаретский О.И. Категории и схематизмы сознания /В кн. Генисаретский О.И. Навигатор: методологические расширения и продолжения. М.: Путь, 2002. С.97-117.
  6. Генисаретский О.И. Схематизмы сознания /В кн. Генисаретский О.И. Навигатор: методологические расширения и продолжения. М.: Путь, 2002. С.93-96.
  7. Генисаретский О.И. Воображаемая предметность и воображаемая деятельность: заметки к педагогике воображения /В кн. Генисаретский О.И. Навигатор: методологические расширения и продолжения. М.: Путь, 2002. С.505-526.
  8. Исаев А.А. Онтология мысли: введение в философию М.К. Мамардашвили. Сургут: Сургутский госуниверситет, 1999.
  9. Конгениальность мысли. О философе Мерабе Мамардашвили. М.: Прогресс, 1994.
  10. Мейтув П., Буторин В. Схематизация в методологической работе // Кентавр. 1994. № 1. С. 9-17.
  11. «Мысль изреченная…» / Сб. научных статей. Отв. Ред. В.А Кругликов. М., 1991.
  12. Произведенное и названное. Философские чтения, посвященные М.К. Мамардашвили. 1995 год. Соредакторы В.А. Кругликов, Ю.П. Сенокосов. М., 1998.
  13. Розин В.М. Знание или схемы: познание мира или его конституирование? // Кентавр. 2001. № 27. С.33-46.
  14. Розин В.М. Изучение и конституирование мышления в рамках гуманитарный парадигмы (четвертая методологическая программа). Вопросы методологии. 1997. № 1-2.
  15. Розин В.М. Семиотические исследования. М.: ПЕР СЭ: СПб.: Университетская книга, 2001. 256с.
  16. Сенокосов Ю.П. Мераб Мамардпшвили / В кн. Мамардашвили М. Мой опыт нетипичен СПб, 2000.
  17. Щедровицкий П.Г. К проблеме границ деятельностного подхода в образовании / В сб. Школа и открытое образование. М.-Томск, 1999. С.4-9.
  18. Щедровицкий П.Г. Материалы к программе построения системомыследеятельностной антропологии. М., 1992. 28с.
  19. Щедровицкий П.Г. Проблема содержания в теории обучения и современных образовательных практиках / В сб. Педагогика развития: содержание образования как проблема. Материалы 6-ой научно-практической конференции. Часть 1. Красноярск, 1999.
  20. Эльконин Б.Д. Основания для экспериментальной и прикладной психологии развития / В кн. Первые Чтения памяти В.В. Давыдова. Сборник выступлений. Рига-Москва, 1999.

Приложение 1.

Фрагмент из §59 работы Иммануила Канта

«Критика способности суждения» (1790)

§59. О прекрасном как символе нравственности.

Созерцания постоянно призываются передавать реальность наших, понятий. (Если это эмпирические понятия, их, называют примеры. Если они понятия одного только рассудку, последние называются схемы. Если же стремятся передать объективную реальность понятий разума, т. е. идей и, фактическу., совокупности самих, теоретических, познаний, то делают невозможного, поскольку им, к сожалению, нельзя дать никакого соразмерного созерцания.

(Всякий гипотипоэис (изображение, subiectio sub adspectum) как чувственное представление (Versinntichuna) двояко: либо схематично, тогда понятию, которое [еще] держит рассудок a priori придается соответствующее созерцание; либо же символично, тогда понятиям, которые мыслятся только разумом, и которым не может быть соразмерным никакое чувственное созерцание, подкладывается такое, чему лишь аналогичны те процедуры способности сужения, которые наблюдаются в создании схем, то есть у него только правило этих, процедур, а не само созерцание, оно ему подходит только по форме рефлексии, а не по содержанию.

Перевернутое, неправильное, хотя и принятое у новых, логиков, словоупотребление слова символическое, когда его противопоставляют интуитивному способу представления; потому что символические есть только вид интуитивного. Последнее (интуитивное) может быть подразделено именно на схематический и символический способы. Оба суть гипотипозы, то есть изображения (exifJitions): не просто значки, т.е. обозначения понятия через сопровождающие чувственные знаки, которые не содержат ничего относящегося до созерцания объекта, но только по закону ассоциации в способности изображения, в которой вместе с субъективным намерением служит средством воспроизведения; равно слова или же видимые (алгебраические, мимические) знаки как  чистые выражения для понятия.

Итак, все созерцания, которые a priori подставляют под понятия суть или схемы или символы, из которых,первые содержат прямые, а вторые — непрямые изображения понятия. Первые делают это указанием, вторые с помощью аналогии, (для которой пользуются так же и эмпирическим созерцанием), в которой способность суждения справляет двойное дело, во-первых приложить понятие к предмету чувственного созерцания, а потом, во-вторых — голое правило рефлексии об этом созерцании к совершенно другому предмету, для которого первый есть только символ. Так, монархическое государство представляется одушевленным телом, если оно управляется по внутренним народным законам, однако — голой машиной (нечто вроде ручной мельницы), если единой абсолютной волей, но в обоих случаях только символически. Злотому что между деспотическим государством и ручной мельницей фактически нет никакого сходства, хотя сходство есть между правилами рефлексии об обоих, и об их, причинности. Это дело до сего дня очень мало различали, поэтому оно заслуживает глубокого исследования. Только здесь не место на этом останавливаться. Наш язык (Sprache) полон непрямых, представлений, подобных, этому, по аналогии, где выражение содержит не собственную схему для понятия, а голо —  символ для рефлексии. Таковы слова Qrund [основание] (поддержка, база), ffiessen [вытекать] (вместо следовать), Substanz [субстанция] (как выражается Jloкк, носитель акцидентов) и многие другие не схематические, а символические гипотипозы и выражения для понятий не путем прямого созерцания, а только по аналогии с ним самим, т.е. переносом рефлексии с одного предмета созерцания на совершенно другое понятие, которому, вероятно, не может прямо соответствовать никакое созерцание.

Перевод Сергея Долгопольского по изданию Kant Kritik der Urteilskraft // Immanuel Kant Schriften zur Aesthetik und Naturphilosophie. Werke III. / Herausgegeben von Manfred Frank und Veronike Zanetti — Frankfurt am Main: Deutscher Klassiker Verlag, 1996. Ibid, S. 712-713.

Приложение 2.

СХЕМА СХЕМАТИЧЕСКОГО И СИМВОЛИЧЕСКОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЙ HE-ДИСКУРСИВНОГО МЫШЛЕНИЯ

Характеристики организации не-дискурсивного мышления

(A) Пространственность /топологичность

(B) Формативность

(C) Произвольность

Принципиальное устройство схемы как единицы не-дискурсивного мышления

[A] «Мыследеятельность»

[B] «Ситуация»

[C] «Организация»

Принципиальное устройство символа как единицы не-дискурсивного мышления

[А'] «Сфера сознания»

[В'] «Событие»

[С'] «Вариация»


[1] Мамардашвили М.К. Сознание и цивилизация. М., 1987.

[2] Генисаретский О.И. Воображаемая предметность и воображаемая деятельность: заметки к педагогике воображения /В кн. Генисаретский О.И. Навигатор: методологические расширения и продолжения. М.: Путь, 2002. С. 511.

[3] Щедровицкий Г.П. Эпистемологические структуры онтологизации, объективации, реализации. Доклад на семинаре 8 мая 1980 года // Вопросы методологии. 1996. № 3-4. С.133.

[4] Там же. – С. 132.

[5] Щедровицкий Г.П. Методология и философия организационно-управленческой деятельности: основные понятия и принципы (курс лекций) / Из архива Г.П. Щедровицкого. Том. 5. ОРУ (2). М., 2003. С. 233.

[6] Мамардашвили М.К. Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке. М., 1997. С. 68.

[7] Щедровицкий Г.П. Эпистемологические структуры онтологизации, объективации, реализации. Доклад на семинаре 8.05.1980 года // Вопросы методологии. 1996. № 3-4. С.128.

[8] Щедровицкий Г.П. Методология и философия организационно-управленческой деятельности: основные понятия и принципы (курс лекций) / Из архива Г.П. Щедровицкого. Том. 5. ОРУ (2). М., 2003. С. 240.

[9] Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке. М., 1997.  С. 34.

[10] Щедровицкий Г.П. Методология и наука. Доклад в Институте истории естествознания и техники АН СССР. 22.06.73. /В кн. Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М.: Школа Культурной Политики, 1997. С.306.

[11] Там же. - С.294-354.

[12] Щедровицкий Г.П. Схема мыследеятельности — системно-структурное строение, смысл и содержание. Избранные труды. М.: Шк. Культ.Полит., 1995. С. 286.

 

[13] Щедровицкий Г.П. Программирование научных исследований и разработок. Из архива Г.П. Щедровицкого. Том.1. М., 1999. С.74-76.

[14] Мамардашвили М.К. Кантианские вариации. М.: АГРАФ, 1997. С. 226-227.

[15] Мамардашвили М. К. Идея преемственности и философская традиция. // Историко-философский ежегодник, 89. М.: Наука, 1989. С. 286.

[16] Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке. М., 1997.  С. 68-70.

[17] Щедровицкий Г..П. Программирование научных исследований и разработок. Из архива Г.П. Щедровицкого. Том.1. М., 1999. С.256.

[18] Щедровицкий Г.П. Проблемы организации исследований: от теоретико-мыслительной к оргдеятельностной методологии анализа // Вопросы методологии. 1996. № 3-4. С.6.

[19] Щедровицкий Г.П. Историко-научные исследования и логическое представление науки/ В кн. Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М, 1997. С. 276.

[20] Щедровицкий Г.П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. Курс лекций. Из архива Г.П. Щедровицкого. Том 4. М., 2000. С.300-301.

[21] Розин В.М. Онтологические, направляющие и организационные схематизмы мышления. Кентавр. Методологический и игротехнический альманах. № 20. С. 31.

[22] Щедровицкий Г.П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. Курс лекций. М., 2000. С. 305.

[23] Щедровицкий Г.П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. Курс лекций. М., 2000. С. 109.

[24] Там же. С. 110.

[25] Щедровицкий Г.П. О различии понятий «формальная» и «содержательная» логика. Избранные труды. С.39.

[26] Зинченко А.П. Понятие о практической науке// Вопросы методологии. 1991. № 1. С.66.

[27] Там же. С.66-67.

[28] Там же. С.69.

[29] Попов С.В. «Организационно-деятельностные игры: мышление в зоне риска» — Кентавр. — 1994. — № 3. Щедровицкий Г.П. Организационно-деятельностная игра как новая форма организации и метод развития коллективной мыследеятельности / В кн. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. — М, 1995. — С. 115—142.

 

[30] Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке. М., 1997. 

[31] Там же

[32] Щедровицкий Г.П. Эпистемологические структуры онтологизации, объективации, реализации. Доклад на семинаре 8.05.1980 года // Вопросы методологии. 1996. № 3-4. С.132-133.

[33] Там же. С. 140.

[34] Представление о единице целостности практического мышления необходимо нам для того, чтобы показать, как практическое понятие может быть развернуто в антропологическом событии. Это означает, что единица целостности должна быть настолько емкой, чтобы вместить все типы содержаний в одном хронотопе и при этом отвечать требованию соорганизации этих содержаний, являясь своеобразным гарантом целостности. Единица целостности как бы скрепляет категориально-технологические структуры «бытия» и структурирует, конституирует социокультурную среду, управляет реальностью жизнедеятельности людей, включенных в антропологическое событие.

Практическая антропология есть практика создания, оформления и организации событий, являющих идеальные формы откровения, способные быть переведенными в антропологический статус. Событие носит идеальный характер. Согласно Делезу, «только события – идеальны. Пересмотр платонизма означает, прежде всего и главным образом, замену сущностей на события...». С точки же зрения деятельностной трактовки эта идеальность может быть приписана «событию способа действия» (Б.Д. Эльконин), действие проинтерпретировано как событие деятельности (О.И. Генисаретский), а решение как событие мыследеятельности.

Антропологический ход такого разворачивания заключается в том, что «события» начинают рассматриваться (например, в отличие от Хайдеггера) в «действительности деятельности и мыследеятельности», а типология этих действительностей начинает задавать антропологический ряд понятий.

Событие является экзистенциальной и одновременно категориальной формой проживания и мыследействования (О.И. Генисаретский). Событие является формой динамичной, представляющей различные формы мыслимости, воображения и проживания. В этом смысле «событийная логика», событийность выступает как динамическая характеристика антропологического развития, своеобразная «топология пути» (М.К. Мамардашвили). Событийность в антропологическом ключе превращается в индивидуальную историю, в своеобразную цепь событий и логику их выделения и интерпретации. Событийность не естественна, она всегда предзадана, предугадывается, а в деятельностном ключе – организуется с учетом возможностей зоны реагирования («зоны ближайшего развития»), зоны актуальностей и возможностей человека.

 
© 2005-2012, Некоммерческий научный Фонд "Институт развития им. Г.П. Щедровицкого"
115419, г. Москва, ул. Орджоникидзе, 9, корп.2, под.5, оф.2. +7 (495) 775-07-33, +7(495) 902-02-17