eng
Структура Устав Основные направления деятельности Фонда Наши партнеры Для спонсоров Контакты Деятельность Фонда за период 2005 – 2009 г.г. Публичная оферта
Чтения памяти Г.П. Щедровицкого Архив Г.П.Щедровицкого Издательские проекты Семинары Конференции Грантовый конкурс Публичные лекции Совместные проекты
Список изданных книг
Журналы Монографии, сборники Публикации Г.П. Щедровицкого Тексты участников ММК Тематический каталог Архив семинаров Архив Чтений памяти Г.П.Щедровицкого Архив грантового конкурса Съезды и конгрессы Статьи на иностранных языках Архив конференций
Биография Библиография О Г.П.Щедровицком Архив
История ММК Проблемные статьи об ММК и методологическом движении Современная ситуация Карта методологического сообщества Ссылки Персоналии
Последние новости Новости партнеров Объявления Архив новостей Архив нового на сайте

Президентская власть в политико-правовом пространстве Российской государственности

Марача В.Г., Матюхин А.А.

Материалы к выступлению на ежегодных политологических чтениях кафедры политологии и политического управления Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации

1. Институционализм как методологическая основа решения комплексных проблем социокультурных преобразований, стоящих перед Россией

1.1. Стоящие перед Россией и другими постсоветскими государствами проблемы социокультурных преобразований являются комплексными, поскольку их решение предполагает воздействие на сложную совокупность влияющих друг на друга социальных, культурных, экономических и политических процессов. Для случая «целенаправленных» социокультурных изменений (которые чаще всего инициируются государственной властью или происходят при ее непосредственном участии[1]) это означает, что практики, разрабатывающие и реализующие социальные проекты во взаимодействующих сферах общественной жизни, должны преодолеть ведомственную автономию и действовать согласованно[2].

Даже в тех случаях, когда каждую из сфер общественной жизни успешно «обслуживает» соответствующая научная дисциплина, «межсферный» характер области социальных действий требует междисциплинарной организации «производства» соответствующих знаний и представлений. На практике несогласованность представлений разных действующих позиций (и научных дисциплин) об объемлющем их социокультурном целом и его аспектах, отсутствие связывающего эти представления системного описания объекта ведет и к невозможности координации между соответствующими действиями, направленными на осуществление общественных изменений, порождает невозможность реализации социальных проектов и т.п.

Необходимость комплексного подхода к проблемам общественных изменений требует междисциплинарной организации исследований, обеспечивающих соответствующую практику. Речь идет о разработке междисциплинарной методологии, под которой подразумевается создание методологических средств междисциплинарных исследований, выработка подхода к проблемам, вырастающим из «комплексных» областей деятельности и первоначально формулируемых языком практики, а не одной из кажущихся уместными научных дисциплин [83, С. 11]. Причем в контексте общественных изменений междисциплинарное исследование понимается не только как описание, но и как задание рамок возможных социокультурных преобразований, связанных с функционированием политических и правовых институтов, с формированием социокультурной и правовой политики[3].

Если исходить из того, что наведение порядка начинается «в головах», то необходимо признать: согласованность практических действий и проектов подразумевает возможность состыковки обеспечивающих эти действия и проекты знаний и представлений. Проведение осмысленной стратегической линии (в частности, разработка социокультурной и правовой политики) по отношению к комплексу процессов, связанных с общественными изменениями, требует серьезного интеллектуального обеспечения, что подразумевает расширение рамок узкоэкономического (и любого другого узкодисциплинарного) взгляда на социокультурные проблемы[4].

1.2. Описанная проблемная ситуация отсутствия междисциплинарной методологии непосредственно затрагивает и исследования политико-правовых явлений, что ярко проявляется в современной России. В тот момент, когда обществу больше всего нужны научно «просчитанные» реформы и «аккуратный» перенос на отечественную культурную почву некоторых западных экономических, политических и правовых институтов, наша страна оказалась в ситуации понятийной катастрофы [96, С. 36-38; 100, С. 24-30], когда отсутствуют адекватный язык и способы понимания того социокультурного целого, частью которого являются в том числе и сами научные сообщества социальных философов, политологов, правоведов, экономистов, культурологов и представителей других общественных наук. В условиях незавершенности формирования нового социального строя системная картина общества, основанная на марксистской методологии, была отодвинута в сторону, – но в то же время не произошло ее критического преодоления, поскольку взамен не было предложено никакого нового языка описания, претендующего на системное соотнесение как представлений, получаемых из разных позиций, так и исходящих из этих представлений действий по социокультурным преобразованиям.

Функционирование и изменения каждой из значимых сфер общественной жизни и соответствующих этим сферам типов институтов исторически закрепились как преимущественные предметы изучения различных социальных и гуманитарных наук: сферой политики и политическими институтами занимается политология, сферой права и правовыми институтами - правоведение, государством – государствоведение, хозяйственно-экономической сферой – экономика, сферой культуры – культурология и так далее. Однако в рамках каждой из этих наук уже давно ставятся и решаются междисциплинарные проблемы.

Для политико-правовых исследований, помимо методологических соображений, связанных с комплексным характером возникающих в данной области проблем, такая необходимость диктуется спецификой самого предмета изучения: довольно сложно выделить действительность «чистого права», «чистого государства» или «чистой политики» и оставаться внутри этих рамок. Хотя попытки построения самозамкнутых монотеорий и предпринимались (например, «чистая теория права» Г.Кельзена), в конечном счете приходилось признать, что право испытывает влияние государства и политических сил (и наоборот), а, кроме того, на все перечисленные предметы воздействуют силы, имеющие социально-экономическую или культурную природу.

1.3. Методологический парадокс, резко отличающий исследование социокультурных явлений вообще и политико-правовых в частности от изучения явлений природы, состоит в том, что «объект» исследования оказывается зависим от нашего к нему отношения, в том числе от позиции исследователя (для социальных пространств это убедительно показал П.Бурдье [14]). В ином контексте – связи познания с общественной практикой - эффект позиционного характера социального знания был обнаружен еще К.Марксом и превращен им в принцип отказа от созерцательного отношения к объекту в пользу установки на его преобразование[5].

Однако, как несколько позже показали неокантианцы и М.Вебер, для актуализации «позиционного» социального знания в качестве «проектного» совершенно необязательно создавать политическую партию, превращающую обоснованные этим знанием (и одновременно образующие контекст его возникновения) социально-критические идеи в свои программные цели. Из анализа их работ, посвященных проблеме методологии «наук о духе», можно сделать вывод, что любой социальный исследователь вольно или невольно выступает как практик, осуществляющий социальное действие. Выражаясь современным языком, он действует как социальный проектировщик, социальный инженер или «социотехник». Благодаря такому фактору общественных изменений, как самосознание, часть научных знаний и представлений реализуют свою «проектность» по отношению к обществу, становясь культурными нормами. По отношению к политико-правовым явлениям этот фактор проявляется через их институциональный аспект.

Предпринятая авторами в течение ряда последних лет попытка построения методологического подхода, пригодного для организации междисциплинарных политико-правовых исследований [49-67; 70-76], опирается на предположение о том, что наиболее эффективной стратегией подобной организации и получения необходимых в данном случае системных представлений о социокультурном целом является синтез методов – в противовес состыковке научных предметов и/или соединению готовых знаний. Образец подобного синтеза дал в начале XX века французский правовед и социолог М.Ориу – основатель институционализма, который в книге «Основы публичного права» [90] сумел не только осуществить синтез формально-юридического и социологического методов, но и поместить свою социолого-правовую концепцию в русло традиции классической либеральной философии права, подчеркивавшей, что право есть форма социального бытия свободы.

2. Представления об институтах в истории политико-правовых учений и в современных социальных исследованиях

2.1. Представлениям об институтах принадлежит особое место в истории политических и правовых учений. В течение полутора тысяч лет эти представления развивались в рамках юриспруденции, где им придавалась нормативная сила, обеспечивавшая трансляцию правовой культуры следующему поколению и, соответственно, воспроизводство юридической профессии и деятельности, а через нее - во многом и воспроизводство существующего социального порядка. С появлением социологии понятие института было расширено с норм права на все социальные нормы. В понятие “социального института” были включены также и сами отношения, регулируемые этими нормами (институты президентских выборов, приватизационных конкурсов и т.п.), а иногда - и организации, в рамках которых эти отношения осуществляются (институты законодательной власти,  образования и др.).

Отталкиваясь от понятия «юридического лица», М.Ориу показал, что можно не только построить синтетические представления об институтах, но и неявно соединить их с принципом рефлексивности общественных образований. Он предложил рассматривать институты-корпорации как «субъективные личности», которым можно приписать интеллектуальные функции, в частности мышление, следующее некоторой направляющей Идее ценностного характера: так, ученый следует Идее Познания Истины, школьный учитель - Идее Образования, а военнослужащий - Идее Защиты Отечества. Соответственно, институты-корпорации был признаны нормативно-процедурными формами реализации присущих им направляющих идей. В этом смысле М.Ориу унаследовал лучшие достижения немецкого идеализма (в частности, гегелевское представление об опредмечивании идей) и открыл перспективу понимания механизма рефлексивности социальных процессов: ведь общество может – за счет рефлексии и интерпретации - переосмыслять идеи, на которых основываются его институты. Таким образом - благодаря соединению юридических, социологических и философских представлений - был намечен поворот к синтетическому методу изучения политико-правовых явлений, к тому же неявно учитывающему рефлексивный характер этих явлений и соответствующего знания.

Во второй половине XX века институционализм не только стал методологической основой современного правоведения и государствоведения (особенно во Франции: Б.Бади [130], П.Бирнбаум [132], Ж.Бюрдо [133]), но и синтезировал методологические идеи Ориу в области публичного права с социологическим подходом Э.Дюркгейма [29]. В настоящее время это течение весьма влиятельно также во французской социологии и политической науке (М.Дюверже [28; 136; 137] и др.). Оно легло в основу взглядов некоторых ученых Италии, Мексики. Есть приверженцы такого подхода и в Германии (А. Геленц) [123, С. 25]. В этом смысле институционализм указал методологическую перспективу для других дисциплин (прежде всего - политологических), что говорит о возможности его успешного использования и в междисциплинарных исследованиях политико-правовых явлений.

2.2. После выхода в 1971 г. работы Дж.Ролза «Теория справедливости» [107] (по мнению Ролза, именно справедливые политические институты могут способствовать построению справедливого общества, а не наоборот) проблематика политических институтов заняла одно из важнейших мест в политической науке [94], ей посвящены работы Дж.Марча и Дж.Олсена [146], Д.Риччи [154], М.Леви [143], Е.Острома [151], Т.Моу [148], Р.Бейтса [131], Р.Гудина [138], Р.Графстейна [139], Р.Джепперсона [141], Т.Коулба [142], К.Шепсла [155], С.Стейнмоу и К.Телена [157] и других ученых.

«С какой бы ситуацией ни сталкивался специалист в области политической науки, она так или иначе будет связана с политическими институтами. Поэтому можно сказать, что основной проблемой политической науки являются специфические характеристики политических институтов в реальном мире во всем их многообразии, определяемом временем и местом», - полагает Б.Ротстайн [108, С. 151][6]. По его мнению, политика, «понимаемая как институциональная инженерия», во многом вернула себе то центральное положение в политологии, которое было ею утрачено в предшествующий период, когда господствовали поведенческий подход и теория групп. Обновленный взгляд на политические институты показал ограничения постмарксистских, поведенческих и групповых объяснительных моделей, в которых политические процессы были производными от действия социальных и экономических сил [108, С. 160]. Это обусловило интерес к институциональному анализу во многих дисциплинах, тесно связанных с политической наукой и государствоведением: экономической истории и экономике (Д.Норт [89; 149], Р.Томас [150], О.Уильямсон [159]), политэкономии (Д.Кэмпбелл [134]), социологии организаций (У.Пауэлл и П.Ди Маггио [152]), социальной антропологии (М.Дуглас [135]) и исследованиях производственных отношений (У.Стрик [158]).

Успехи применения институционального подхода в столь разных областях породили отклик в социальной философии – прежде всего в работах, посвященных осмыслению этико-правовых и этико-политических проблем, отношений государства и гражданского общества, вопросов самоопределения гражданина, национальной идентичности и т.д. (Р.Дарендорф [25], Дж.Рэз [153], Ю.Хабермас [119; 140; 27], О.Хеффе [120]). В 90-е годы новой областью междисциплинарных разработок стали институциональная транзитология (проблематика переноса институтов из одного общества в другое), определение институциональных ограничений, накладываемых на общественное развитие – в частности, на реформы в посткоммунистических государствах (Т.Спайбей [156]). По сути, в зарубежных социальных исследованиях понятие института давно уже играет роль общеметодологической категории, значимой для различных дисциплин. Статус и функции, придаваемые представлениям об институтах и институциональному анализу в работах западных ученых и философов, можно сравнить со статусом и функциями теории систем и системного анализа (Н.Луман [145; 144; 120, С. 107-109]).

2.3. В то же время в отечественной науке институциональный анализ (особенно его методологический аспект) не получил должного развития. После публикации в 1929 году перевода «Основ публичного права» М.Ориу с предисловием Е.Б.Пашуканиса из крупных работ институционализму до начала 1990-х годов была посвящена кандидатская диссертация Е.А.Воротилина о правовой теории Ориу [16], а также статьи О.И.Генисаретского [21; 19; 20; 22] и С.В.Попова [26; 69; 99; 98], на основе идей ММК - Московского методологического кружка (лидером которого был Г.П.Щедровицкий) предложивших варианты решения описанной проблемной ситуации с исследованием рефлексивных общественных образований.

Интерес к институциональному анализу в нашей стране возрос после присуждения в 1993 году нобелевской премии по экономике Д.Норту - автору работ по институциональной экономике и экономической истории. В 1996 году появилось исследование В.М.Быченкова, посвященное социально-философскому анализу феномена «институционального отчуждения» [15], а в 1997 году - перевод одной из книг Д.Норта [89]. В 2000 году вышла докторская монография А.А.Матюхина о применении институционального подхода к изучению права и государства в сфере права [70].

Ускорение общественных изменений в нашей стране, приходящееся на конец 80-х и 90-е годы XX века, приводит к возрастанию интереса к социокультурной теории и методологии, к их философским основаниям (отметим здесь прежде всего работы А.С.Ахиезера [7], Б.С.Ерасова [30], Л.Г.Ионина [31], И.И.Кравченко [41], Н.И.Лапина [42; 43], В.М.Межуева [77; 78], Э.А.Орловой [91], В.М.Розина [102; 101; 105; 103; 104], В.Г.Федотовой [118; 115; 116; 117], а также разработку В.А.Лекторским проблемы взаимосвязи социальной философии и эпистемологии [46]), к философии политики (Б.Г.Капустин [35; 36; 34], А.А.Кара-Мурза [37], И.М.Клямкин [38], А.С.Панарин [92], И.К.Пантин [93], Л.В.Поляков [95] и др.) и философии права (С.С.Алексеев [2], О.Э.Лейст [45], Г.В.Мальцев [48], М.Ю.Мизулин [82], В.С.Нерсесянц [85; 87], Э.Ю.Соловьев [112] и др.).

Однако до сих пор социокультурный анализ не рассматривался как институциональный, а институциональный анализ, в свою очередь, - не истолковывался как метод социокультурного исследования политико-правовых явлений, основанный на системных представлениях о социокультурном целом. Проблематика политико-правовых явлений не анализировалась как проекция этих представлений о целом на область взаимодействия права, государства и политики - политико-правовое пространство. Поэтому в следующем параграфе предлагается общая характеристика того метода (подхода), который, удовлетворяя требованиям междисциплинарности, позволяет авторам выделять и оценивать указанные общественные отношения с социокультурной точки зрения (в частности, под углом зрения правовой культуры), не упуская в то же время из виду их властного и социально-политического характера.

3. Социокультурный институциональный анализ как междисциплинарный подход: базовые принципы и понятия[7].

3.1. При рассмотрении властных и политических отношений мы исходим из признания принципиальной значимости правовых институтов для их реализации. В европейской культуре эта значимость обусловливается также и тем, что властные и политические отношения, чреватые разрывами и конфликтами, для своего устойчивого воспроизводства нуждается в «судье» - «беспристрастном третьем», выведенном из политики и задающем рамки и правила «честной игры». В развитых политических демократиях подобные рамки и правила поддерживаются сложным механизмом состязательных институтов сферы права. Последние, обладая определенной независимостью от политических коллизий (что и обеспечивает беспристрастность), в то же время для обеспечения своего функционирования нуждаются в силе и политическом авторитете государства (судебная власть) или в политическом представительстве (законотворчество парламента).

Нельзя не отметить и обратного влияния политики на правовые институты, которое особенно ярко проявляется в условиях общественных изменений (социокультурных преобразований), вызывающих к жизни феномен политического права. Как отмечает М.Ю.Мизулин, «новое появляется и является несправедливо» [80, С. 126], - в том смысле, что прежние представления о справедливости, закрепленные в действующих законодательных актах и воплощенные в правовых институтах, могут в ходе общественных изменений подвергаться радикальному сомнению. «Политическое право – это право быть и участвовать в современных общественных изменениях. Это право достоинства, это право жизни, это право ограничения несправедливости, это право стремления и устремления в прекрасный и справедливый мир. Это совершенно другое право, нежели то право, которому нас, в том числе и меня, учили на юридическом факультете» [80, С. 124-125]. И далее: «Как ни рассуждай, а следует признать, что базовая идея права как юридического условия и процедуры достижения справедливости, свободы и порядка не в полной мере вписывается в происходящие изменения. Ситуация баланса порядка, свободы и справедливости – это ситуация скорее политическая, и там, в сфере политики, надо искать ее присутствие и промысливать новые условия взаимности и расхождения этих важнейших социокультурных феноменов» [80, С. 127].

Таким образом, политические и правовые институты, будучи достаточно автономны, в то же время тесно переплетаются между собой. Функциональное и институциональное единство «правового» и «политического» мы называем политико-правовым пространством. Оно образуется при следующих условиях: (1) политический плюрализм (политические отношения плюралистичны по самой своей природе, на что указывает и этимология слова «политика» [5; 81]); (2) публичность обсуждения важнейших общественно-политических решений (принцип публичности делает политико-правовое пространство областью, открытой влиянию экономических, социальных, культурных и иных факторов); (3) процессуализация подобной общественной коммуникации, оформляемой соответствующими правовыми (политико-правовыми) институтами. При этом сами институты функционально связаны друг с другом сообразно структуре сферы права, которая, в свою очередь, отвечает характеру правовой культуры данного общества.

Исходя из сказанного, первоначальную задачу можно переформулировать так: увидеть и оценить тенденции формирования политико-правового пространства в России и место в нем президентской власти с учетом социокультурных рамок, задаваемых характеристиками отечественной правовой культуры и правовых институтов, традициями государственности, связанными с публичным обсуждением принимаемых политических решений, вовлечением в такие дискуссии негосударственных институтов и т.д. Поэтому в качестве отправной точки для построения искомого метода берется институциональный подход в правоведении и государствоведении. Анализ работ родоначальника институционализма М.Ориу [90], осуществившего синтез формально-юридических и социологических представлений об институтах, приводит – в силу нашего акцента на характеристиках правовой культуры и традиций государственности - к необходимости модернизации его подхода в контексте современных культурологических представлений.

3.2. В намеченных таким путем рамках конструируются базовые принципы и понятия подхода, предлагаемого нами для рассмотрения правовой культуры и государственности на постсоветском пространстве – социокультурного институционального анализа: (1) разделение планов “социального” и “культурного”; (2) нормативность “культурных образцов”; (3) рефлексивность социокультурных объектов (институтов), их способность к самоизменению через осмысление знаний о себе – в том числе в контексте взаимодействия с исследователем; (4) “олицетворяемость” образцов политической и правовой культуры через их персонификацию или создание организаций, действующих как единый субъект (юридическое лицо), значимость личной позиции в политике, законотворчестве, толковании действующего права и т.д.; (5) исторический характер плана “культурного”, предполагающий два типа культурной динамики (эволюционный, изучаемый традиционными гуманитарными дисциплинами, и эмерджентный, обусловленный проникновением в план “культурного” рефлексивных самообразов социальной деятельности).

Для исследования правовых рамок функционирования политико-правового пространства метод социокультурного институционального  анализа конкретизируется путем введения институционально-функциональной модели правовой культуры и представлений о сфере права.

В институционально-функциональной модели существование правовой культуры представлено как воспроизводство структуры из семи компонентов: (1) правовое поведение и правоотношения (это исходная правовая реальность для социологической юриспруденции); (2) правовые нормы и институты в традиционно-правоведческом смысле слова (то есть совокупности норм, регулирующих однородные общественные отношения - или, по М.Ориу, «институты-вещи» - это исходная правовая реальность для позитивистской юриспруденции и нормативизма); (3) правосознание (позволяющее субъекту права осознанно соотносить правоотношения и нормы права и задающее целостность правовой культуры - это исходная правовая реальность для классической философии права); (4) правотворчество (результат действия специализированного правосознания и важнейший источник правовых норм и институтов); (5) правоприменение (механизм соотнесения нормы права с реальными правоотношениями, включающийся в тех случаях, когда правопонимание сторон правоотношения расходится); (6) правовая наука и философия права (научно-теоретическая, понятийная форма правосознания, которая опредмечивается в правотворчестве и правоприменении; философия права выступает также формой самосознания правовой культуры, благодаря которой она осознает себя как целое); (7) правовое (юридическое) образование (через каналы правового образования и просвещения правовая наука и философия права воздействует на другие формы правосознания).

Механизм воспроизводства правовой культуры обеспечивается социокультурными институтами, представляющими собой форму осуществления специализированных функций правовой культуры: правотворчества, правоприменения, науки, образования (именно поэтому модель названа институционально-функциональной)[8]. В отличие от институтов-вещей, связанных с правовыми нормами, данный тип институтов авторы вслед за М.Ориу называют институтами-корпорациями. А согласованное функционирование всех специализированных институтов-корпораций правовой культуры называется сферой права.

3.3. Операционализировать представление о правовой культуре и сфере права позволяет схема состава социокультурного института, согласно которой в состав социокультурного института включаются следующие компоненты: (1) ценностная рамочная Идея, (2) закрепляющее ее символическое оформление, а также (3) набор формальных мест, связанных процедурами. Эти компоненты социокультурного института составляют институциональную форму, обеспечивающую нормативно-регулятивное действие института. Устойчивость института обеспечивают его (4) материальные и (5) духовные опоры.

В обществах, где правовая культура имеет длительную традицию плюралистических общественных отношений, устойчивость подобного состояния поддерживается состязательным характером “осевых” функций сферы права: законотворчества и правоприменения. Внутренняя структура соответствующих институтов (парламента и суда) приобретает форму состязательного процесса. Внутреннюю структуру пространства института состязательного правосудия можно представить с помощью трехслойной схемы: {(1) слой событий и свидетельств – (2) слой суждений и интерпретаций – (3) слой квалификаций и обоснований}. Вхождение в подобное формально и процедурно структурированное пространство истолковывается как аналог трансцендентального перехода: здесь все организовано и живет совсем по другим правилам, нежели в “обычной жизни”. В частности, возникает возможность переоформления конфликтных ситуаций, в том числе социально-политических, и публичного их обсуждения в соответствии с процессуальными правилами, а не по принципу баланса сил и “выдавливания” оппонента.

Это позволяет истолковать состязательный процесс как цикл социально-организованного “институционального мышления”, порождающего “добавку” к ситуации, из которой потребовалось апеллировать к правовому институту: новый закон или приговор суда. Подобная добавка, имеющая интеллектуальное происхождение (т.к. получена по “логике процедуры”), “присоединяется” к ситуации (или типу, классу ситуаций) и “вменяется к исполнению”, что позволяет “сдвинуть” ситуацию, до этого казавшуюся тупиковой. Рассмотрение цикла {Ситуация 1 – институциональное (пере)оформление – институциональное мышление (процесс) по “логике процедуры” – регулятивное действие института – ситуация 2 (с “добавкой”)} позволяет говорить о состязательном правосудии как о правовой форме институционального опосредования общественных отношений.

3.4. Так же, как направляемое Идеей Права состязательное правосудие, опосредующее конкретные отношения при конфликте интересов, выступает в качестве формы институционализации Идеи Справедливости, Идея Свободы в социальной жизни оформляется институтами законотворчества. Закрепляемые законом правовые рамки свободы плюралистичного общества реализуются через три канала: личные права, общественно-политические институты, государство. Обеспечение личных прав требует конституирования институтов гражданского общества, являющихся своего рода противовесом силе государства, которое, будучи “первым среди равных” политико-правовых институтов, во многом венчает и определяет все целое. Роль “среднего слоя” – общественно-политических институтов – состоит в консолидации и позиционировании многообразия интересов гражданского общества, обеспечении его участия в делах государства, поддержания общественной коммуникации, социального партнерства, диалога в обществе, способствует социальной интеграции.

Соответственно структура политико-правового пространства {(1) слой политических событий – (2) слой политической коммуникации – (3) слой легитимизации} в плюралистическом обществе повторяет трехслойное устройство состязательного суда, структура которого выступает своего рода “клеточкой состязательности”, в которой, как солнце в капле воды, отражается вся система, основанная на институциональном опосредовании и построенная на принципах плюралистичности и конкурентности.

Поддерживающая подобные принципы структура политико-правового пространства приводит к устойчивой структуре государственности {гражданское общество – общественно-политические институты – государство}, приобретающей новое качество политической демократии. В рамках права политическая демократия гарантируется государством, законодательная власть которого устанавливает единые и равные для всех участников политико-правового пространства правила игры”. Возможность злоупотребления властью со стороны самого государства, являющегося одновременно и участником, и “судьей” политических отношений, вызывает к жизни принцип самоограничения власти государства и основанную на нем Идею Правового Государства, институциональным выражением которой с конца XVIII века являются конституции[9].

4. Институционально-функциональная теория государственной власти

4.1. Какое значение то, что было сказано ранее, имеет для понимания конкретной деятельности органов государственной власти и президентской власти в частности? Ведь до сих пор мы говорили о некотором культурном фоне или среде ее деятельности (правовая культура), нормативных рамках (сфера права, в которую – по идее – государство должно «вписываться», если стремится быть «правовым») и пространстве с некоторой структурой (политико-правовое пространство). Иными словами, говорилось о некоторых нормативных требованиях и граничных условиях, накладываемых на деятельность власти – но не о самой сути и предназначении этой деятельности.

Для того, чтобы раскрыть  названные суть и предназначение, нужно построить специальную теорию или модель, описывающую государственную власть уже непосредственно, а не через другие (хотя и тесно связанные с ней) политико-правовые явления. Предлагаемая гипотеза состоит в том, что это будет – по аналогии с представленной в п. 3.2 моделью правовой культуры и сферы права - институционально-функциональная теория. Именно так метод социокультурного институционального анализа может быть конкретизирован для исследования государственной власти как политико-правового феномена.

Воспроизводство сферы права обеспечивается социокультурными институтами, представляющими собой форму осуществления специализированных функций правовой культуры: правотворчества, правоприменения, науки, образования. В случае государственной власти институты по-прежнему останутся формой, тогда как функциональное содержание будет другим – соответствующим сути и предназначению деятельности государственной власти. Результаты этой деятельности влияют и на функционирование сферы права. Более того, для реализации каждой из четырех ее специализированных функций участие государственной власти абсолютно необходимо. Только государство придает результатам правотворчества силу позитивного права и снабжает последнее механизмами принуждения. Государственным учреждениям по праву принадлежит ведущая роль и в осуществлении трех оставшихся функций – хотя в странах либеральной демократии могут существовать и негосударственные институты правоприменения (например, третейские суды), науки, образования.

4.2. Можно ли – исходя из того, что легитимна лишь та деятельность государства, которая «вписывается» в сферу права, - полагать, что общая функция государства состоит в том, чтобы посредством своих институтов способствовать воспроизводству сферы права, а конкретные его функции совпадают со специализированными функциями правовой культуры? Чтобы разрешить этот вопрос, обратимся к современной концепции функций государства, предложенной М.Т. Баймахановым [8-11].

В данной концепции вопрос о функ­циях государства рассматривается как часть проблемы функционирования государства. Функционирование государства вклю­чает в себя все без исключения виды его деятельности. Фун­кции же государства - это не все, а только некоторые из них, наиболее существенные, ключевые. За отправ­ную позицию при определении понятия функций государства автор принимает не форму государственной деятель­ности, как поступает ряд известных государствоведов [68, С. 220; 86, С. 256-257], а саму деятельность применительно к тем или иным сферам жизни государства и общества. В первом случае под функ­цией государства понимается законодательствование, управление, правосудие, контроль и надзор, а во втором, также имеющем под собой основательную традицию [122, С. 6-8; 121, С. 36-37; 12, С. 190-191], - направления деятель­ности государства в важнейших сферах жизни - экономике, куль­туре, экологии, охране правопо­рядка, прав и свобод граждан и т.д.

По мнению М.Т. Баймаханова, в пользу понимания функций государства как направлений его деятельности свидетельствует и то, что такое понимание является более широким: оно «не отбрасывает совсем понятия форм государственного воздействия, а отводит ему надлежащее место. Иными словами, вопрос о формах  государственной деятельности составляет в этом контексте лишь часть вопроса о функциях государства» [10, C. 254].

Функции государства как направления его деятельности распределяются между органами государственной власти, наделяемыми для их исполнения полномочиями и ресурсами. В этом смысле вопрос о функциях государства – это еще и вопрос о разграничении полномочий (вместе с соответствующей мерой ответственности), а также распределения ресурсов[10]. Особо подчеркнем, что функции органов государственной власти понимаются здесь не в административно-бюрократическом смысле (то, что, образно говоря, записывают в положениях об этих органах и составляющих их подразделениях), а как единицы (элементы) общественно-значимой деятельности (практики) власти, приходящиеся на эти органы и исполняемые ими в кооперации с другими органами государственной власти[11]. Действующее распределение функций органов государственной власти задает системность (или, напротив, предопределяет системные сбои) функционирования власти в целом. Разграничение же полномочий между органами власти позволяет регламентировать это функционирование правовыми процедурами, ввести его в рамки права[12].

4.3. Специфика функций государственной власти (и предназначение ее институтов) по отношению к обществу состоит в том, что власть исполняет (поддерживает, обеспечивает) так называемые «общие» или инфраструктурные, жизнеобеспечивающие функции. Под инфраструктурными функциями мы понимаем такие, которые никакой субъект общества по отдельности поддерживать не может - кроме публичной власти соответствующего уровня[13].

Обеспечивая «общие» функции путем создания и поддержания соответствующих инфраструктур, власть, с одной стороны, удовлетворяет общественные потребности, способствуя «общему благу». С другой стороны, она обеспечивает опору себе самой, так как ради легального пользования «общими функциями» субъекты общества соглашаются повиноваться власти – происходит добровольное «отчуждение воли» в пользу институтов государственной (или муниципальной) власти. В этом заключается суть институционально-функциональной теории государственной власти: институты власти не «господствуют», а, исполняя свои функции, создают для подвластных широкий набор общественно значимых возможностей[14].

Так, например, из «общей функции» обеспечения безопасности проистекают такие инфраструктуры государственной власти, как армия и полиция. Поддержание некоторых общих функций (в таких отраслях, как транспорт, связь, энергетика) может быть частично приватизировано – однако в силу изложенной выше логики государство сохраняет за собой полномочия по правовому регулированию их использования, установлению стандартов, тарифов и т.п. Власть, поддерживающая «общие функции» и осуществляющая правовое регулирование их использования (а затем и создания, и поддержания), в итоге устанавливает правовые ограничения на саму себя, что приводит к институционализации власти в правовых формах, порождающему, в частности, институциональное разделение власти и требование правового разграничения компетенций ее ветвей, уровней, органов и т.д.

4.4. Из того, что набор полномочий каждого конкретного органа государственной власти имеет три взаимоувязанных аспекта (правовой, функционально-деятельностный и ресурсно-распределительный – см. примеч. 9), вытекает необходимость выделения соответствующих трех аспектов и для государства в целом. Можно сказать иначе: государство следует рассматривать как присутствующее одновременно в трех сферах: правовой, социально-управленческой[15] и ресурсно-распределительной. И захваченное общественными отношениями из этих трех сфер. Что помещенность государства (или его неизбежное присутствие) в сферах управления и перераспределения ресурсов означает для сферы права? И что вытекает из тройственности государства для теории правового государства как «вписанного» в сферу права? Не будут ли его правовые функции подчинены управленческой целесообразности или урезаны ввиду нехватки ресурсов? Ведь реальное государство действует как при помощи права, так и вне его. И на то, чтобы оно не действовало вне права, направлены усилия всех сторонников Идеи Правового Государства, старающихся обеспечить стабильность и предсказуемость социального порядка.

Для того, чтобы ответить на поставленные вопросы, введем важное различение: право может быть как формой (регулятивным принципом действия), так и средством. Когда мы говорим о том, что государство должно рассматриваться исключительно в сфере права [70, С. 9-10], речь идет именно о соответствии его действий принципам права - т.е. о принципах правового государства, о том, является ли оно правовым по форме. Но если речь идет о средствах действия государства, то они могут быть как правовыми (т.е. лежащими внутри сферы права: принятие разного рода нормативных актов, правоприменительная деятельность, поддержка правовой науки и применение ее достижений, развитие юридического образования, пропаганда правовой культуры и ценнстей права), так и внеправовыми (перераспределение полномочий, функций, бюджетных расходов, определение стратегических приоритетов и ориентиров и т.п.).

Внеправовые средства сами по себе лежат (и должны рассматриваться наукой) вне сферы права - но это не значит, что их применение должно нарушать правовую форму и принципы. Данный факт должен осмысливаться не как формальное противоречие[16], а как проявление принципа непараллелизма разворачивания формы и содержания мышления[17], одним из следствий которого является способность права-как-формы задавать тип содержания (например, тип процесса) - не предопределяя самого содержания [70, С. 472][18]. Именно это качество позволяет совмещать в правовом пространстве (реализованном, например, в рамках состязательного института) представителей противоположных по содержанию позиций (при условии, что они как участники процесса принимают общую форму – правовую процедуру), разрешать конфликты и т.д. [63, С. 28; 70, С. 350, 471-473].

4.5. Когда мы говорили об институциональном подходе к рассмотрению права и государства в сфере права как подходе синтетическом (по отношению к формально-юридическому, социологическому, культурологическому, спекулятивно-философскому и т.д.)[19] - речь идет о конфигурировании содержательных аспектов рассмотрения институтов. По форме же - если речь идет о правовых институтах - они остаются правовыми. Выражаясь методологическим языком, плоскости формы и содержания "ортогональны", между ними такая же степень зависимости/независимости, как между процессуальным правом и материальным.

Итак, возвращаясь к трем сферам, захватывающим государство: строго говоря, на одной плоскости у нас лежат материальной право, а также социальное управление и перераспределение ресурсов, на другой - институционально-процессуальные принципы, обеспечивающие правовое ограничение государственной власти[20]. То, что материальное право оказывается "на одном уровне" с внеправовыми содержаниями - совершенно нормально, иначе как ему развиваться в условиях общественных изменений[21]. Однако здесь есть и свои крайности. Когда реформаторы хотят реализовать свои замыслы, они стремятся осуществить какие-то действия ad hoc - либо закрывая глаза на нарушения законодательства, либо принимая в нарушение закона какие-то подзаконные акты, либо доказывая, что эти действия лежат вне юрисдикции "мешающего" им закона. Это касается не только банкиров и экономистов, но и представителей юридических профессий[22].

Идея Права в условиях общественных изменений реализуется прежде всего через институционально-процессуальные принципы и процедуры. А материальное право может меняться достаточно быстро - по сути дела, "в темпе принятия управленческих решений". Но это должно происходить без нарушения процессуальных принципов[23]. Более того: с точки зрения Идеи Права законодатель, даже имея процессуальное право принимать или менять закон, в ряде случаев должен прибегать к самоограничению[24].

5. «Разделение властей» с позиций классической и институционально-функциональной теорий

5.1. Одной из классических форм самоограничения государственной власти является «разделение властей», позволяющее удерживать своего рода баланс сил между важнейшими институтами государственной власти, иногда называемый «системой сдержек и противовесов». Исторически появление разделения властей связано с тем, что государственная власть постепенно взяла в свое исключительное ведение такие «общие функции», как поддержание правопорядка, обеспечение внешней безопасности и ряд других, предполагающих применение насильственных средств принуждения. Монополизация использования таких средств превратила государство, по образному выражению Т.Гоббса, в опасное чудовище – Левиафан. С точки зрения теории естественного права насилие со стороны государства рассматривалось как «меньшее из зол» по сравнению с «войной всех против всех» (the war of all against all) [23, С. 95 и сл.].

В случае принятия либеральных ценностей – таких, как права и свободы человека, возможность самоорганизации гражданского общества и служение государства последнему, конституционализм и т.д. – сила государства-Левиафана должна быть ограничена так, чтобы она не могла действовать в ущерб этим ценностям. Именно здесь – исходная точка Идеи Правового Государства в современном смысле этого слова – как государства, ограниченного правом: признающего и уважающего права и свободы человека, действующего в рамках конституции и законов. Однако оказывается, что право, призванное наложить нормативные ограничения на применение силы государства, в значительной мере создается самим государством. Кроме того, прежде всего от государства подданные ждут правосудия, т.е. разрешения спорных ситуаций правоприменения. Следовательно, чтобы стать ограниченным правом, государство должно ограничить само себя. Для разрешения данного парадокса и призывается теория разделения властей, классическую версию которой предложил Ш.Монтескье. Именно ему принадлежит само выражение “разделение властей” и принцип разделения власти на три «ветви» - законодательную, исполнительную и судебную, - который за последние два столетия стал неотъемлемой частью конституций многих государств.

Не во всяком обществе и не во всяком типе государства возникает такое разделение. Какая же ситуация заставляет единую государственную власть разделяться на ветви? Наша гипотеза состоит в том, что с точки зрения сущности власти первым основанием разделения власти является не разделение государственной власти на три ветви, а разделение трех компонентов каждого из институтов власти: субъекта власти, отношения власти и институциональной формы власти. В политико-правовом пространстве, в кото­ром действует государственная власть, это, в свою очередь, связано еще с одним разделением: государства, политических институтов и гражданского общества внутри государственности. А извест­ный всем принцип разделения власти, сложившийся в европейской культуре после Дж.Локка и Ш.Монтескье, – это конституцион­ный механизм институционального опосредования для реализации сущностного принципа, состоящего в том, чтобы не допустить, с одной стороны, обратной “склейки” институциональной формы, субъекта и отношения власти, поскольку такая “склейка” прямо ведет к насилию и произволу. С другой стороны, разделение власти призвано не допустить огосударствления гражданского общества и политических институтов.

5.2. Идея разделения властей является очень древней (некоторые исследователи полагают, что ей не менее трех тысяч лет [13]), и не всегда она имела свой современный вид. Задолго до Монтескье первым представил идею о разделении законодательной и исполнительной (в состав которой входит и судебная) власти итальянский государствовед XIV века Марсилий Падуанский. Основанием такого решения было дуалистическое истолкование власти, носителями которой являются народ и монарх. Свой вклад в теорию разделения власти внесли также Н. Ку­зан­ский, монархомахи (тираноборцы) XVI–XVII веков [124], Ж.-Ж.Рус­­со [109]. После Монтескье классическую теорию разделения властей развивали философы немецкой классики И.Кант [32; 33, С. 234-240] и Г.В.Ф.Ге­гель [17, С. 309-311]. Теории распределения, разделения власти оказали ­решающее влияние на конституционное законодательство и государственно-правовую практику разных стран. Наиболее отчетливо это прояв­ля­лось в Конституции США 1787 года и учредительных актах дру­гих го­сударств, в Декларации прав человека и гражданина 1789 го­да и т.д.

В конституциях большинства государств, приверженных либерально-демократической идее, в современных условиях проявлены конструкции распределения функций власти, разделенности ее ветвей. Наиболее отчетливо восстановление принципа разделения власти прослеживается в конституциях стран, пре­одолевших авторитарные и тоталитарные режимы, например, в Германии, Португалии, Греции, Испании и др. [71, С. 16–17].

Ставшее классическим представление о разделении власти на три “ветви” впервые ввел Монтескье, размышляя о законах, устанавливающих политическую свободу в ее отношении к государственному устройству (так называется одиннадцатая книга его знаменитого труда «О духе законов») [84, С. 136 и сл.]. «В каждом государстве, - пишет Монтескье, - есть три рода власти: власть законодательная, власть исполнительная, ведающая вопросами международного права, и власть исполнительная, ведающая вопросами права гражданского» [84, С. 138]. Это не совсем соответствует привычной нам трактовке трех властей, но далее Монтескье дает разъяснение: «В силу второй власти он [государь или учреждение] объявляет войну или заключает мир, посылает или принимает послов, обеспечивает безопасность, предотвращает нашествия. В силу третьей власти он карает преступления и разрешает столкновения частных лиц. Последнюю власть можно назвать судебной, а вторую – просто исполнительной властью государства» [84, С. 138].

Из контекста последующих рассуждений Монтескье можно сделать вывод, что в сферу компетенции исполнительной власти он включает не только международное, но и все публичное право: государственная функция обеспечения безопасности проявляется как в международных, так и во внутренних делах. Далее он наделяет исполнительную власть еще более широкой компетенцией - «приводить в исполнение постановления общегосударственного характера» [84, С. 139]. Однако ввиду того, что основной интерес для Монтескье составляет проблема обеспечения политической свободы в ее отношении к государственному устройству, наибольшее внимание он уделяет демонстрации того, как опасно для политической свободы соединение трех властей в одном и том же лице или учреждении[25]. При этом за рамками рассмотрения остаются социально-управленческие функции государства и неизбежно возникающая в данном контексте проблема взаимодействия между ветвями власти. Критический анализ концепции Монтескье с точки зрения перспектив ее современного применения – безусловно, важная и интересная тема, достойная отдельной статьи. Здесь мы хотим ограничиться лишь указанием, что в тех случаях, когда Монтескье все же обращается к проблемам социального управления и взаимодействия между ветвями власти, то он допускает, что этих ветвей может быть больше, чем три[26].

5.3. Практическая реализация конституционного принципа разделения властей предполагает разграничение предметов ведения, полномочий, функций, компетенций, ответственности конкретных государственных органов – то есть все то, что часто для краткости называют «разграничением полномочий». При этом из трех рассмотренных в пп. 4.2 и 4.4 аспектов набора полномочий органа государственной власти центральное значение имеет функционально-деятельностный аспект. Не функции изобретаются под так или иначе разграниченные полномочия и ресурсы, а, наоборот, полномочия и ресурсы распределяются и перераспределяются в соответствии с наиболее рациональным в данной ситуации разделением функций. Соответственно, и среди трех сфер, в которые включено государство, определяющим для понимания его предназначения является сфера социального управления, по отношению к которой ресурсно-распределительная деятельность имеет подчиненный, вспомогательный характер[27].

Соотношение значимости для государства сфер социального управления и права не столь однозначно. Это связано с тем, что включенность государства в сферу права имеет как материально-правовой, так и процессуально-правовой (или формально-институциональный) аспекты. Первый из них также может рассматриваться как в определенной степени инструментальный по отношению к социально-управленческим задачам государства. Это, разумеется, относится лишь к изменениям в законодательстве и не означает возможности нарушать действующие нормативно-правовые акты, прикрываясь «высшими» социальными интересами. В то же время формально-институциональный аспект включенности государства в сферу права в контексте Идеи Правового Государства обладает самоценностью. Данное рассуждение позволяет указать еще один смысл термина «институционально-функциональная» применительно к предлагаемой теории государственной власти: деятельность последней рассматривается нами как институционально-правовая по форме и социально-управленческая по содержанию, причем данное содержание, как пояснялось выше, связано прежде всего с поддержанием инфраструктурных «общих функций».

Центральное значение среди всех «общих функций» имеет, по нашему мнению, функция обеспечения воспроизводства социального порядка. Если провести аналогию между совокупностью «общих функций» власти и набором прав человека, то функции воспроизводства социального порядка будет принадлежать примерно такое же место, как праву на жизнь: она/оно в существенной степени обуславливает исполнение всех остальных функций/прав. Другое соображение состоит в том, что это родовая функция, присущая всякой социальной власти – остальные же функции специфичны только для государственной власти и в этом смысле являются видовыми.

5.4. В сфере социального управления власть материализуется в форме институтов государственной власти, каждый из которых «ведает» воспроизводством социального порядка в области своей компетенции. В условиях плюрализма властей, как мы уже указывали (см примеч. 14) подобная социально-управленческая деятельность приобретает политический характер, что превращает саму сферу социального управления в сферу политики – если последнюю понимать «по Аристотелю»[28]. А с учетом отмеченной в п. 3.1 значимости правовых институтов для реализации властных и политических отношений мы должны рассматривать данную сферу социального управления / политики как политико-правовое пространство.

Именно в политико-правовом пространстве институционализация государственной власти служит цели ее ограничения и самоограничения. Институциональное самоограничение государственной власти реализуется в виде определенной схемы разделения властей, взаимодействие которых образует «систему сдержек и противовесов». В политико-правовом пространстве это взаимодействие имеет политической характер. В то же время правила и процедуры, в рамках которых оно осуществляется, регулируются конституционным правом.

Классическая теория разделения властей Ш.Монтескье описывает исторически конкретный тип разграничения полномочий между институтами государственной власти, отвечающий характеру политической и правовой культуры западноевропейской цивилизации в Новое время[29]. В общем случае мы должны говорить не о трех «ветвях власти», а об «институциональных компонентах власти», которых может быть и большее число. Термин «институциональные компоненты власти» мы использовали в ряде своих предшествующих работ для обозначения государственных органов или совокупностей органов, которым соответствуют обособленные группы конституционных норм - конституционные институты [71; 72; 60; 61; 70].

6. Президентская власть в России: институциональный статус и функции в политико-правовом пространстве

6.1. Представление об «институциональных компонентах» государственной власти (в отличие от ее «ветвей») возникает именно в рамках институционально-функциональной теории государственной власти, связывающей последнюю с определенными функциями государственного управления. Эти функции получают свое правовое оформление в виде структурного деления власти на ряд компонентов с конституционно закрепленной компетенцией. Классическая теория разделения властей задает идеальный образец такого структурного деления, признанный конституционной нормой во многих странах, в том числе и в России.

Однако, в противовес данной классической теории, анализ разделов Конституции РФ 1993 года, посвященных государственному управлению, и сопоставление конституционных норм с описанием реальных институтов государственной власти, действующих в РФ, позволяет выделить большее число структурных институциональных компонентов государственной власти. В частности, в отдельные главы выделены группы конституционных норм, посвященные не только трем «классическим» ветвям власти, но также Президенту Российской Федерации - как обособленному институту (компоненту) государственной власти – «президентской власти», или президентуре.

6.2. О том, правомерно ли в рамках российской модели разделения властей обособление Президентской власти в качестве «ветви» (т.е. «на равных» с тремя ветвями власти классической теории), в литературе ведется многолетняя дискуссия. Однако, несмотря на всю разницу точек зрения, совершенно бесспорно то, что закрепленная в российской конституции модель президентуры подразумевает особое положение Президента в системе разделения властей и механизме сдержек и противовесов. Подводя предварительный итог обстоятельному исследованию, проведенному в 2001 году учеными из Российской академии государственной службы, В.С.Комаровский и М.Ю.Мизулин отмечают: «Процесс институциализации Президента Российской Федерации осуществляется в конституционно-юридическом направлении как главы Российского государства и в политическом направлении как публичного политика республиканского, общефедерального и мирового уровня» [40].

Данная модель всенародно избранного Президента – выразителя общенационального интереса находит подтверждение в его конституционном статусе главы государства (ч.1 ст.80), а также «гаранта Конституции Российской Федерации, прав и свобод человека и гражданина» (ч.2. ст.80). Именно на Президента РФ возложены функции, которые Монтескье называл «обеспечением безопасности» государства и «предотвращением нашествий» (см. п. 5.2): «В установленном Конституцией Российской Федерации порядке он принимает меры по охране суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности» (ч.2. ст.80).

Положение Президента Российской Федерации как института в установленной Конституцией РФ схеме разделения властей определяется тем, что он «обеспечивает согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти» (там же). Кроме того, Президент «может использовать согласительные процедуры для разрешения разногласий между органами государственной власти Российской Федерации и органами государственной власти субъектов Российской Федерации, а также между органами государственной власти субъектов Российской Федерации» (ч.1 ст.85).

6.3. Положение президентской власти в политико-правовом пространстве Российской государственности можно назвать стратегическим. Таковым оно является и по функциям, и по институциональному статусу. Статус президентской власти как самостоятельного институционального компонента государственной власти легитимизируется, в частности, перечисленными выше основными конституционными функциями Президента. В плане же организации социального управления о нем можно говорить как о верховном, главенствующем  институте государственной власти, который «в соответствии с Конституцией Российской Федерации и федеральными законами определяет основные направления внутренней и внешней политики государства» (ч.3 ст. 80). Это соответствует представленному в п. 4.2 пониманию функций государства как направлений его деятельности в важнейших сферах жизни.

«Применительно к России образца 2001 года, - отмечается в Докладе Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа «Государство. Разграничение полномочий», - авторы Доклада исходят из того, что функции президентской власти – прежде всего стратегические. В политическом плане это функции  собирающие, т.е. конституирующие государство как нечто целое, обладающее общим интересом, пониманием/видением общего блага – в противовес частным политикам[30] – экономической, социальной, этнокультурной и т.п., которыми призвано заниматься Правительство[31]. Кроме того, стратегические функции - это еще функции контрольно-надзорные.

В организационном плане «собирающим» функциям соответствует координация стратегических усилий других органов власти[32], контрольно-надзорным – возможность прибегнуть к правовым формам принуждения, что подкреплено особыми полномочиями Президента по применению мер федерального вмешательства и прямой подчиненностью ему силовых министерств и спецслужб[33]. Подобные меры необходимы для обеспечения конституционных прав граждан, а также для преодоления функциональных разрывов в государственном управлении – в частности, разрывов в деятельности власти по поддержанию инфраструктурных «общих функций» (прежде всего жизнеобеспечивающих), разрывов в едином правовом пространстве России и т.д.» [1, С. 35-36].

7. Понятия «социальный порядок» и «социальное управление» в контексте метода социокультурного институционального анализа

7.1. Определив основную функцию президентской власти как стратегическую, уместно спросить: становлению и воспроизводству какого социального порядка она способствует? В чем специфика того отношения социального управления, которое позволяет ей успешно решать эту задачу? И каковы препятствия, стоящие перед ней на этом пути?

Ответ на поставленные вопросы предполагает предварительное прояснение понятий «социальный порядок» и «социальное управление». В рамках предложенного метода социокультурного институционального анализа под социальным порядком мы понимаем упорядочивающую общественные отношения структуру государственности, включающую, как было показано в п. 3.4, гражданское общество, общественно-политические институты и собственно государство. Социально-управленческие функции в данной структуре принадлежат преимущественно государству. В случае тоталитарной государственности это происходит потому, что государство их узурпирует, подавляя гражданское общество и негосударственные институты. Либеральная государственность характеризуется тем, что исполнение государством социально-управленческих функций ограничивается правовыми нормами, а политически - гражданским обществом, учреждающим для этой цели общественно-политические институты, не позволяющие государству произвольно толковать или изменять право. Социально-управленческая деятельность государства легитимизируется гражданским обществом только в том случае, если государство действует в рамках права, высшим актом которого является конституция.

При наличии таких условий, как политический плюрализм, публичность обсуждения важнейших общественно-политических решений и процессуализация подобной общественной коммуникации, оформляемой соответствующими политико-правовыми институтами, область взаимодействия элементов структуры государственности приобретает характер политико-правового пространства (см. п. 3.1). Таким образом, социальный порядок – это правила отношений между гражданским обществом, общественно-политическими институтами и государством как элементами структуры государственности и субъектами политико-правового пространства. В идеальном с точки зрения традиции либеральной государственности случае правового государства такой социальный порядок есть правопорядок.

7.2. Можно определить социальный порядок и «от обратного»: это понятие есть обобщение понятия «правопорядка» для класса случаев, охватывающего как правовые, так и неправовые государства (вместе с соответствующими формами государственности). Последние характеризуются тем, что когда социальные отношения выходят за границы, определяемые правопорядком, социальное управление осуществляется неправовыми методами прямого государственного принуждения. Но в таких ситуациях, как правило, нарушаются условия существования политико-правового пространства: политический плюрализм, публичность и процессуальный характер политической коммуникации. Вместо плюрализма мы имеем государственный монополизм и патернализм, вместо политической коммуникации – закрытый и неформальный торг или «подковерную борьбу».

Конечно, полностью политико-правовое пространство обычно не исчезает, оно «сворачивается», редуцируется его структура: часть его субъектов исчезает или вырождается (политическая публицистика, независимые обозреватели и аналитики[34]), другая часть приобретает «виртуальный» или декоративный характер (политическую коммуникацию даже в ходе предвыборной борьбы имитируют партии и блоки, управляемые из единого центра власти). Для того, чтобы описать социальные отношения, заполняющие область, высвобождаемую свертывающимся политико-правовым пространством, нужно какое-то более широкое, объемлющее понятие. То есть, по аналогии с соотношением понятий социального порядка и правопорядка, мы должны действовать «от обратного».

В рамках метода социокультурного институционального анализа понятием, объемлющим по отношению к «политико-правовому пространству», является понятие социокультурного пространства. В соответствии с принципами, установленными в п. 3.2, данный тип пространства характеризуется разделением планов «социального» и «культурного» и нормативностью второго («культурных образцов») по отношению к первому. Эта позиция «культурного нормативизма» дополняется точкой зрения «социологического реализма», смысл которой состоит в том, что значение культурных норм приобретают устойчивые формы социальной практики, подвергнутые особой рефлексии, направленной на выделение их в качестве образца (эталона) и на этом основании помещенные в план «культурного».

7.3. Нетрудно увидеть структурную аналогию между социокультурным пространством и политико-правовым: прямые и обратные связи планов «социального» и «культурного» в первом из них подобны связям правовых норм и институтов с политическими отношениями во втором. В политических и правовых учениях отчетливо прослеживаются два типа точек зрения, которые можно соотнести с вышеупомянутыми позициями «культурного нормативизма» и «социологического реализма». В первом случае отстаивается приоритет правовых, этических и даже теологических идей, приобретающих нормативную силу применительно к политическим отношениям и воплощающимся в «честных», справедливых «правилах игры» между субъектами политико-правового пространства. Эти «правила честной игры» закрепляются конституцией государства и составляют основу традиции государственности, имеющей для данного народа культурный смысл и значение. Во втором случае утверждается первичность Realpolitik, то есть борьбы политических интересов, за которой также могут стоять социальные силы, выражающие деление общества по экономическим, национальным, конфессиональным и иным принципам.

Исходя из сказанного выше представляется правомерным «правила игры» между субъектами политико-правового пространства называть социальным порядком в узком смысле слова, а правила отношений между субъектами социокультурного пространства - социальным порядком в широком смысле слова. Однако социокультурное и политико-правовое пространства соотносятся не только в мышлении  - как широкое и узкое понятия, как род и вид - но и в реальности: как соответствующие этим понятиям социальные практики, осуществляемые субъектами этих пространств. И здесь иерархия отношения поменяется: социокультурное и политико-правовое пространства будут соотноситься уже не как род и вид, а как совокупности управляемых и управляющих социальных практик (деятельностей)[35].

В то же время, поскольку субъекты политико-правового пространства – носители управляющих социальных практик – принадлежат к тому же обществу и к той же культуре, социокультурное пространство по отношению к ним выступает как объемлющая их окружающая среда. Причем эта социокультурная среда – не пассивный объект управления, а обладающий «самостью»: собственной активностью (целями, намерениями) и свойством рефлексивности (см. п. 3.2), то есть способностью осмысливать и интерпретировать себя, свою историю, свои и чужие действия – и, в том числе, управленческие воздействия со стороны субъектов политико-правового пространства. Подобная «самость» объектов социального управления, в частности, означает, что для институтов государственной власти (а также негосударственных институтов,  принимающих на себя властно-управленческие функции), вопрос о легитимности ставится не только в политико-правовом, но и в социокультурном пространстве. В последнем случае перед нами открывается проблема культурной адекватности институтов, их соответствия духу народа, его традициям – в частности, традиции государственности, - словом, весь тот круг вопросов, который Монтескье вынес в заглавие Девятнадцатой книги своего труда: «О законах в их отношении к основным началам, образующим общий дух, нравы и обычаи народа» [84, С. 259].

7.4. Метод социокультурного институционального анализа позволяет рассматривать политико-правовое пространство с помощью институционально-функциональных моделей. Выше были описаны подобные модели сферы права и правовой культуры (п. 3.2), государственной власти и разделения властей (главы 4-5), а также политико-правового пространства (пп. 3.1, 3.4, 5.4). В последнем случае субъекты политико-правового пространства – государство, общественно-политические институты и представители гражданского общества – распределяют между собой функции социального управления и уравновешивают друг друга подобно тому, как в основанной на институционально-функциональной теории государственной власти модели разделения властей институциональные компоненты власти реализуют систему сдержек и противовесов благодаря распределению функций управления государственного.

Но как можно учесть обратное влияние социокультурного пространства в ответ на управленческие воздействия со стороны субъектов пространства политико-правового? Насколько метод социокультурного институционального анализа адекватен описанию механизмов социального управления объектами, обладающими «самостью» в смысле п. 7.3? Мы полагаем, что одно из преимуществ данного метода состоит в том, что он позволяет не противопоставлять субъект и объект социального управления как абсолютно разные сущности, а, наоборот, анализировать их под углом зрения одного и того же понятия «социокультурный институт». Мы считаем это правомерным, поскольку в социальном управлении субъект и объект могут меняться местами, переходя из социокультурного пространства в политико-правовое и обратно. Заявленный в п. 3.2 принцип рассмотрения социокультурных объектов (институтов) как рефлексивных, способных к самоизменению через осмысление знаний о себе распространяется нами как на «управляющие», так и на «управляемые» институты и практики.

Для того, чтобы описать одностороннее управляющее (нормирующее) воздействие института на какую-либо социальную практику, вполне достаточно было бы позитивистского представления об институтах как социальных учреждениях, регламентирующих и обеспечивающих воспроизводство некоторой сферы социальных отношений или практики с помощью комплекса норм. Подобное социальное учреждение есть институт в социологическом смысле, а соответствующий комплекс норм, регулирующий однородные общественные отношения (воспроизводящуюся социальную практику) – это институт в узкоюридическом понимании. Особенностью понимания института как социокультурного является то, что механизм обратного воздействия социальной практики на нормирующий ее институт уже «зашит» в само понятие института. Для того, чтобы разобрать этот момент подробнее, вернемся к схеме состава социокультурного института, предложенной в п. 3.3.

7.5. Согласно данной схеме в состав социокультурного института входят следующие компоненты: институциональная Идея, слой ее символического закрепления, набор формальных мест, связанных процедурами, а также материальные и духовные опоры. Материальные опоры института – это определенные инфраструктуры или технологии, обеспечивающие материальную “посадку” института и реализацию «общих функций», важных для воспроизводства регламентируемой институтом социальной практики (например, для суда как института правосудия и судебной власти это зал заседаний, система финансирования, канцелярия, судебные приставы и т.д.). Вместе с системой формальных мест и процессуально-нормированных процедур материальные опоры как раз и образуют институт в позитивистском понимании (как социологическом, так и юридическом).

Но у социокультурного института, в отличие от позитивистского, есть еще несколько составляющих: рамочная Идея, а также символизм и духовные опоры, обеспечивающие укорененность данного института в духе народа, традициях и т.д. – иными словами, его легитимизацию в социокультурном пространстве[36]. А это, в свою очередь, подразумевает безусловность с точки зрения “нравов” данного народа в данную эпоху прежде всего институциональной Идеи (вместе с символизмом) и культурную приемлемость соответствующих ей формальных процедур, системы мест и т.д. - всего того, что в сумме называется институциональной формой.

Согласно М.Ориу, если первоначально тот или иной круг лиц, объединившийся для достижения определенных целей в ходе совместной деятельности, выступает только как “тело”, как организация (учреждение), то с момента, когда входящие в его состав индивиды начинают осознавать социокультурную функцию данного образования, оно уже является не просто учреждением, но институтом. Если в позитивистской трактовке нам достаточно понимания института только как учреждения, то в социокультурной трактовке институт имеет не только “тело”, но и “душу”. Благодаря этому качеству социокультурный институциональный анализ позволяет совместить достоинства точек зрения, делающих акцент на идеях и на интересах (по отношению к политико-правовому пространству), позиций «культурного нормативизма» и «социологического реализма» (по отношению к пространству социокультурному).

Таким образом, отличительными признаками социокультурного института от “просто” организации или учреждения служат наличие Идеи, направляющей активность индивидов и осознаваемой ими, а также механизмов легитимизации института в социокультурном пространстве. В качестве последних выступают:

во-первых, символизм института, связывающий Идею и формально-процедурный слой в единство институциональной формы (благодаря чему при воспроизводстве формальной процедуры восстанавливается ее идеальный смысл, а значит – и смысл нормируемой данным институтом социальной практики);

во-вторых, духовные опоры – рефлексивный механизм, обеспечивающий социально-политическую легитимность и культурную приемлемость Идеи в описанном выше единстве с институциональной формой и социальной практикой (а, значит, и института в целом).

Теперь, прояснив понятия «социальный порядок» и «социальное управление», мы можем вернуться к вопросу, заданному в начале данной главы: становлению и воспроизводству какого социального порядка способствует в России президентская власть?

8. Президентская власть в России: становлению и воспроизводству какого социального порядка она способствует?

8.1. Для ответа на поставленный вопрос очень важно учитывать проведенное в п. 7.3 различение узкого и широкого смыслов понимания социального порядка. В первом случае мы имеем в виду политико-правовое пространство Российской государственности. И если глава 6 была посвящена рамкам деятельности отечественной президентской власти в данном пространстве, ее институциональному статусу и функциям, то теперь мы должны оценить влияние действий Президента по исполнению своих функций на само это пространство.

Первое, что следует здесь отметить: возможность «сворачивания» политико-правового пространства, редуцирования его структуры, о которой говорилось в п. 7.3, реализуется в Российской государственности образца 2004 года как действительная тенденция. «Власть восстанавливается как моноинститут, - констатирует М.Ю.Мизулин, - а политический плюрализм как конкуренция политических образцов, толерантности и нормативной процессуальности общество (или власть) не может осилить и выборными, парламентскими и не парламентскими процедурами приостанавливает» [79]. Как ни парадоксально, при этом формально президентская власть ни на йоту не нарушает конституционный принцип разделения властей. Объяснение, на наш взгляд, состоит в том, что институциональное разделение властей внутри государства есть лишь конституционное оформление того, как субъекты политико-правового пространства – государство, общественно-политические институты и представители гражданского общества – распределяют между собой функции социального управления и уравновешивают влияние друг друга. В этом смысле указанный парадокс является яркой иллюстрацией изложенного в п. 5.1 общего правила институционально-функциональной теории.

«Получается, - продолжает М.Ю.Мизулин, - мы имеем дело с ситуацией, когда политическое действие следует ожидать только от института президентства при резком сокращении политических решений и действий другими акторами российского политического процесса. В этом мы видим особенность современной политической ситуации, при которой политика становится исключительно президентским делом. Другие политики становятся или являются политиками исключительно как копия или дополнение к «образу и подобию» президента» [79]. Признавая неоспоримый факт доминирования президентской власти в конституционной конструкции Российского государства, можно предположить, что другие субъекты политико-правового пространства не исчезают (или вырождаются) ровно настолько, насколько они имеют опоры в гражданском обществе.

Это хорошо видно на примере парламентских партий, которые по своей сути выступают как смешанные – государственно-общественные – политические институты. Государственными они являются как участники институтов законодательной власти государства – и в этом своем качестве они в полной мере подвержены стратегическим воздействиям Президента и его Администрации. Избежать незавидной судьбы «виртуальной» конструкции президентской власти может лишь партия, имеющая прочную социальную поддержку и авторитет действительно общественно-политической организации, обладающей не только программными лозунгами (их легко могут сочинить политтехнологи), но и собственными традициями, уважаемыми в обществе ценностями и т.д. Формирование таких общественно-политических институтов может быть лишь результатом исторически длительного процесса образования (в обоих основных смыслах этого слова) и структурирования гражданского общества.

8.2. Слабость гражданского общества в России стала притчей во языцех для всех, кто пишет об отечественной политической жизни – от философов и историков до политологов и журналистов. Нередко этой слабостью оправдывают чуть ли не все наши беды. Почему же и на нынешнем этапе российской истории институт президентства, как справедливо подчеркивает М.Ю.Мизулин, «стал и становится чуть ли не единственным действенным и действительным политическим явлением в России» [79]? Почему мы говорим об этом именно сегодня, когда, казалось бы, должны уже пожинать плоды полутора десятилетий демократизации политической жизни?

Вряд ли наши сегодняшние неудачи с формированием гражданского общества можно объяснить обычной контрреформой, то есть фактом свойственной политическим процессам цикличности («оттепель» сменяется «похолоданием») [129], - ведь и при «либеральном» Б.Н.Ельцине дела с этим обстояли не лучше, чем при «авторитарном» В.В.Путине. Сомнительна и апелляция к исторически длительному характеру «вызревания» гражданского общества в соответствии с принципом стрижки английского газона: мол, еще слишком мало времени прошло, чтобы увидеть результаты. Данному соображению противостоит тот аргумент, что наша «почва» (политическая культура, традиция государственности) вовсе получению данного результата не способствует – а поэтому и не дождемся.

Последнее утверждение, в отличие от предшествующих, требует прояснения содержания понятия «гражданское общество». В классическом (по Гегелю) смысле  этого слова гражданское общество есть совокупность частных собственников – участников гражданского оборота, статус которых как законопослушных подданных дополнен статусом гражданина – участника политической деятельности государства. “Одним принципом гражданского общества является конкретное лицо, которое есть для себя… особенная цель…” [17, С. 227], - пишет Гегель. – “Индивиды в качестве граждан… государства – частные лица, целью которых является собственный интерес” [17, С. 231]. И в другом месте: “Лицо должно дать себе внешнюю сферу своей свободы, чтобы быть как идея… Разумность собственности заключается не в удовлетворении потребностей, а в том, что снимается голая субъективность личности. Лишь в собственности лицо выступает как разум” [17, С. 101]. Только обретенный таким путем разум позволяет совокупности частных лиц избирать законодательную власть, которая, по Гегелю, есть «власть определять и устанавливать всеобщее» [17, С.  311].

8.3. В изложенном понимании гражданского общества отчетливо выражена экономическая составляющая. Лишенные собственности пролетарии могут образовать революционный «негативный класс» – но никак не гражданское общество. Не могут образовать его и социально обездоленные слои типа нынешних бюджетников. Даже если они формально обладают какой-то собственностью, им не до участия в политической деятельности государства: когда люди едва сводят концы с концами, весь их «собственный интерес» состоит в банальном выживании. Поэтому современная политическая социология основные надежды в формировании гражданского общества возлагает на средний класс.

При этом мы убеждены в том, что для выделения последнего недостаточно ценза по уровню доходов (по поводу того, как определить их минимальный уровень для нашей страны, сломано немало копий), - нужно сохранить и гегелевский критерий владения собственностью. И не простой собственностью, а обеспечивающей воспроизводство, - то есть капиталом. Ведь для того, чтобы «дать себе внешнюю сферу своей свободы», «быть как идея», «выступать как разум» и «устанавливать всеобщее», лицо должно иметь возможность воспроизводить себя в качестве свободного человека. То есть или обладать капиталом в обычном смысле (собственным бизнесом – малым, средним) – или, учитывая современное понятие «человеческого капитала», быть наемным работником, превратившим в капитал свои знания и квалификацию.

Если на сказанное посмотреть несколько иначе, то можно сказать, что средний класс – это совокупность лиц, добившихся «права на достойное существование». Говоря о необходимости юридического признания такого права, П.И.Новгородцев писал: «В нашей литературе это обозначение впервые употреблено Влад. Соловьевым в «Оправдании добра». Объект этого права Соловьева определяет в виде требования: «чтобы всякий человек имел не только обеспеченные средства к существованию (т.е. одежду и жилище с теплом и воздухом) и достаточный физический отдых, но чтобы он мог пользоваться также и досугом для своего духовного совершенствования» [88, С. 323]. В гражданское общество имеет шанс превратиться лишь та часть среднего класса, которая не просто добилась права на достойное существование, но и использует его  - а именно свой досуг – для участия в политической жизни страны, что тоже можно понимать как способ духовного совершенствования: своей страны как хорошего общества и себя как достойного гражданина.

8.4. Однако большинство российского среднего класса (а в смысле понятия, изложенного выше, его вполне можно признать существующим) упорно не желает тратить свой досуг на занятия политикой, посвящая его семье, развлечениям, хобби или все той же работе – иными словами, делам частным, а не общественным. Это притом, что в крупнейших российских городах разного рода клубов по интересам не меньше, чем в цивилизованной Европе. Но упомянутые интересы целиком находятся в неполитических сферах. Раздающийся уже несколько лет призыв влиятельного аналитического еженедельника «Эксперт» создать «либерально-консервативную» партию среднего класса остается без ответа.

Политические эксперты справедливо констатировали, что партии СПС и «Яблоко» так и не смогли выступить выразителями интересов среднего класса, и это явилось одной из важнейших причин их поражения на выборах 1993 года[37]. Данное место в политическом спектре так и остается вакантным[38]. Обладающие досугом и доступом во «всемирную паутину» вдумчивые россияне с удовольствием пишут целые трактаты в Интернет-форумах[39], ругают действующую власть и создающих карманные партии политтехнологов, но сами совершенно безответственно не желают участвовать в каких-либо общественно-политических организациях. Вопреки надеждам прогрессивных аналитиков, рост доходов и культуры потребления никак не конвертируется в приращение культуры политической[40]. И виноваты в этом не экономические факторы и даже не президентская власть. Они, как показано выше, не мешают самоорганизации среднего класса в гражданское общество. Основным препятствием на этом пути являются особенности нашего общественного сознания, то есть идеально-ценностные составляющие нашей политической и правовой культуры.

Если упростить дело до грубой метафоры, то большинство наших сограждан мечтает о «пиночетовском» сочетании либерализма в экономике и «сильной руки» в политике. Но, в отличие от латиноамериканских стран, завоевавших государственную независимость лишь в XIX веке, а теперь вынужденных бороться с неоколониальной политикой США, у нас на этот фон накладывается уникальный отпечаток самосознания граждан страны, имеющей великую историю, граждан, осмысливающих трагический опыт сталинизма и переживших унижение от поражения в холодной войне. А поэтому «сильная рука» должна обеспечить хотя бы минимальное уважение к правам человека и такие международные позиции страны, чтобы не только экономика могла развиваться, но и не было «за державу обидно».

Общие правила устроения политико-правового пространства, отражающие прежде всего опыт западноевропейской цивилизации в Новое время (п. 5.4), отступают перед этими особенностями, что косвенно подтверждается высоким рейтингом Президента, вынужденного нарушать многие из подобных правил. И здесь мы, конечно, уже выходим к вопросу о социальном порядке в широком смысле слова – тем более что «институт президентства современной России в 2000 – 2004 гг. легитимизировался и легализовывался в контексте  традиций  и истории  российского общества и государства» [79].

8.5. Важнейшей характеристикой отечественного сознания в России, принимающей и оправдывающей именно данный тип президентской власти, является «нелюбовь к форме», проявляющаяся в причудливом соединением правовых, этических и познавательных представлений[41]. Так, «подлинное» право (противопоставляемое «юридическому» праву) понимается как «правда», которая одновременно должна быть еще "истиной"  и "справедливостью". Неформальный, "нутряной" источник такой "правды-истины-справедливости" - "народное чутье", возникающее на сходе общины, на собрании трудового коллектива и т.п. формах организации. Эти квазиинституциональные формы, которые по своему, задаваемому традицией,  символическому смыслу апеллируют к Идее Соборности, на бытовом уровне оказываются “опущены” до обыкновенной коммунальности - типа той, что имеет место в очереди. Такая удивительная “соборная коммунальность” была отличительной чертой прежних Съездов и Верховных Советов, считавшихся марксистами "уникальной и эффективнейшей формой сочетания прямой демократии и демократии представительной" [24, С. 111].

В отношении субъекта с нашим "особенным", "неформальным", (право)сознанием к современным институтам государственной власти (суду, парламенту, исполнительной власти, организованной как «рациональная бюрократия») возникает противоречие между интуитивным чувством справедливости, существующим на бытовом уровне,  и убежденностью в правомочности формальной процедуры. В итоге подобный субъект испытывает к этим институтам чувство полубессознательного, а порой и сознательно-циничного отвращения. Этот вывод касается  не только простых граждан, но и многих государственных служащих, парламентариев и т.д.

Поэтому неудивительно, что политическое сознание большинства наших сограждан характеризуется склеенностью идей "свободы" и "воли" – воли не в философском понимании, а в том смысле, в котором ее приобретал крестьянин, освобожденный от крепостной зависимости. Такая свобода-воля, зачастую трактуемая как вольница, то есть «право» нарушать любые запреты, порождала крайности[42] и вела к неприятию права как "формальной свободы", ограничивающей произвол необходимостью признания и соблюдения прав другого. А поэтому основная проблема социального управления как установления политико-правого режима, приемлемым для данного народа в данную эпоху способом сочетающего свободу и социальный порядок, всегда бралась в виде ложной альтернативы: или неограниченная свобода-воля (то есть анархия) – или подавляющий ее «жесткий» порядок, поддерживаемый «строгой, но справедливой» властью.

К нашему общему несчастью, правильной постановке данной проблемы почти не способствовало и развитие специализированных областей сознания, которым не удавалось сколько-нибудь существенно скорректировать описанные выше характеристики сознания массового. “Нелюбовь к форме” негативно отражалась и на этих специализированных областях, которые своим обратным воздействием только усиливали эту тенденцию: в философии и логике отсутствовала должная культура формальной рефлексии, а в общественных дисциплинах любовь к истине часто подменялась социальными (как в марксизме-ленинизме) или чисто нравственными целями. Несмотря на наличие в дореволюционной России целой плеяды блестящих мыслителей, работавших в области политико-правовых дисциплин, основное влияние на общественное мнение оказывали не они. «Главными философами и обществоведами» в нашей стране всегда были писатели. В духовном плане можно говорить о целой “литературной традиции” общественной мысли (Гоголь, Достоевский, Толстой, Солженицын) с характерным, при всем различии доктрин, “политическим инфантилизмом” и склонностью “описывать политику в терминах морали”, применять к относительной реальности первой абсолютные критерии второй [129. №11, С. 150]. Произнесенные Ю.В.Андроповым горькие слова о том, что мы не знаем общества, в котором живем, были точным отражением положения дел, сложившегося еще задолго до революции.

8.6. В описанной ситуации разрешать дилемму «анархия или порядок» приемлемым для народа и государства образом может лишь признанный общенациональный лидер, не имеющий возможности опереться на рациональное знание о стране, на институциональные формы политического взаимодействия. Подобный лидер вынужден действовать интуитивно, «неформально», всякий раз нащупывая хрупкий баланс между вызовами, связанными с необходимостью решать назревшие проблемы, и угрозой потерять легитимность в глазах общества, оказаться непонятым простыми людьми и подвергнуться моральному остракизму со стороны «писателей-философов». В той мере, в какой лидеру это удается, он неизбежно приобретает ярко выраженные черты харизматичности, что сопровождается спонтанным – помимо воли лидера - появлением элементов «культа личности»: «В России Президент является национальным символом, олицетворяющим дух нации, задающим тональность общественных настроений, - пишет М.Ю.Мизулин. - Появляются признаки  признания мессианской роли власти президента. Припадание к земле и целование следа президента – наглядное тому подтверждение» [79].

То, что Президент является «национальным символом, олицетворяющим дух нации», не является лишь красивой метафорой, подобные утверждения могут воплощаться и в конституционные формулировки. Например, в Конституции Казахстана – нашего ближайшего соседа, имеющего сходную с российской конструкцию президентской власти, норма, функционально соответствующая первому предложению ч.2 ст. 80 Конституции РФ[43], звучит так: «Президент Республики – символ и гарант единства народа и государственной власти, незыблемости Конституции, прав и свобод человека и гражданина» (ч.2 ст. 40 Конституции Республики Казахстан 1995 года). Но, конечно же, важно не то, является ли по Конституции «гарант» еще и «символом», а стоящее за этим институциональное и функциональное содержание. Если мы воспользуемся схемой состава социокультурного института (пп. 3.3, 7.5) для анализа не устройства отдельных компонентов государственной власти, а государства в целом, то окажется, что в свете вышеизложенного его символическое оформление и духовные опоры становятся для общественного сознания данностью именно благодаря деятельности Президента. Напомним, что именно эти составляющие обеспечивают социокультурную легитимизацию любого политико-правового института (п. 7.5), государство здесь не является исключением.

С учетом сказанного в п. 6.3 о стратегической функции президентской власти получается, что ей принадлежит роль основного носителя и выразителя государственной Идеи – ибо для государства как института Идея есть не что иное, как стратегема. Полностью подконтрольны президентской власти и материальные опоры государства, связанные с функциями обеспечения внешней и внутренней безопасности («силовой блок»). В то же время по финансово-экономическим вопросам деятельность президентской власти ограничена конституционными функциями Парламента, Правительства, Центрального Банка.

По тем государственным функциям социального управления, на которые распространяется действие принципа разделения властей, Президент взаимодействует с другими институциональными компонентами государственной власти на основе процедур, установленных Конституцией РФ и иными законодательными актами[44]. При анализе устройства государства с помощью схемы состава социокультурного института эти и подобные моменты будут отражены в компоненте, который называется «формальные места и процедуры».

8.7. Принимая во внимание сказанное выше о роли Президента в социокультурной легитимизации Российского государства, а также реальном весе института президентской власти в распределении государственных функций и полномочий социального управления, можно не удивляться тому, что в современной Российской государственности сохраняется и укрепляется политическая традиция инициировать важнейшие реформы «решением свыше» (см. п.): «Как глава Российского государства Президент РФ придал импульс, очертания и во многих аспектах поставил  политическую задачу осуществления целого ряда общественно-значимых реформ внутри страны. Речь идет о реформировании транспорта, суда, государственной службы, МВД, ВПК, образования, естественных монополий, бюджетного федерализма, местного самоуправления о военной, пенсионной, земельной банковской, законодательной, жилищно-коммунальной  реформах. Все вышеперечисленные реформы инициируются президентом или через президента и при помощи президента» [79].

Оценивая свой первый президентский срок, В.В.Путин сказал, что много и напряженно работал. «В этом смысле, - считает М.Ю.Мизулин, - Президент работал не только за себя как избранного гражданами России главу государства, но и за своего предшественника – первого Президента России, за Правительство России, многие его министерства и ведомства» [79]. Понимая роль президентской власти в политико-правовом пространстве Российской государственности, можно было бы к этому добавить: «И за общественно-политические институты, и за гражданское общество».

Литература

  1. Алексеев О.Б., Марача В.Г., Кузнецов В.В. Стратегии разграничения предметов ведения, полномочий и функций между федеральными органами государственной власти, органами государственной власти субъектов Российской Федерации и органами местного самоуправления // Государство. Разграничение полномочий. Доклад Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа за 2001 год / Под ред. О.Б.Алексеева, О.И.Генисаретского, П.Г.Щедровицкого. - Нижний Новгород-Москва: ООО «Издательский дом «Третий Рим», ЦСИ ПФО, 2002. - http://www.prometa.ru/metod/Dokl2001.zip;
  2. Алексеев С.С. Право на пороге нового тысячелетия: Некоторые тенденции мирового правового развития – надежда и драма современной эпохи. - М.: Статут, 2000;
  3. Алексеева Т.А. Современные политические теории. - М.: РОССПЭН, 2001;
  4. Аристотель. Политика / Сочинения: В 4 т. Т.4. - М.: Мысль, 1984;
  5. Арон Р. Демократия и тоталитаризм. - М.: Текст, 1993;
  6. Архангельская Н. Непонятый средний класс // Эксперт. №47(400). 15-21 декабря 2003 г.;
  7. Ахиезер А.С. Философские основы социокультурной теории и методологии // Вопросы философии. 2000. №9;
  8. Баймаханов М.Т. К разработке современной концепции функций государства / Баймаханов М.Т. Избранные труды по теории государства и права. – Алматы: АЮ-ВШП «Адилет», 2003;
  9. Баймаханов М.Т. Нормативно-правовой механизм осуществления функций государства / Баймаханов М.Т. Избранные труды по теории государства и права. – Алматы: АЮ-ВШП «Адилет», 2003;
  10. Баймаханов М.Т. Функции государства в современный период: понятие, содержание, классификация / Баймаханов М.Т. Избранные труды по теории государства и права. – Алматы: АЮ-ВШП «Адилет», 2003;
  11. Баймаханов М.Т. Функции государственных органов и их компетенция / Баймаханов М.Т. Избранные труды по теории государства и права. – Алматы: АЮ-ВШП «Адилет», 2003;
  12. Байтин М.И. Сущность и основные функции социалистического государства. - Изд. Саратов. ун-та, 1979.
  13. Баренбойм П.Д. 3000 лет доктрины разделения властей. Суд Сьютера. – 2-е изд., доп. и перераб. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2003;
  14. Бурдье П. Социальное пространство и генезис классов // Вопросы социологии. 1992. Т.1. №1;
  15. Быченков В.М. Институты: Сверхколлективные образования и безличные формы социальной субъектнос­ти. - М.: Рос. акад. соц. наук, 1996;
  16. Воротилин Е.А. Политико-правовая теория институционализма М.Ориу (историко-критический анализ). Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. - М.: Изд-во МГУ, 1979;
  17. Гегель Г.В.Ф. Философия права. - М.: Мысль, 1990;
  18. Генисаретский О.И. Российская государственность в гражданско-правовой и корпоративной перспективе // Государство. Разграничение полномочий. Доклад Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа за 2001 год / Под ред. О.Б.Алексеева, О.И.Генисаретского, П.Г.Щедровицкого. - Нижний Новгород-Москва: ООО «Издательский дом «Третий Рим», ЦСИ ПФО, 2002. - http://www.prometa.ru/metod/Dokl2001.zip;
  19. Генисаретский О.И.  “Естественные” и “искусственные” системы // Вопросы методологии. - М., 1995. №1-2;
  20. Генисаретский О.И. Методологическая организация системной деятельности / Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании. Теория и методология. - М.: Стройиздат, 1975;
  21. Генисаретский О.И. Опыт методологического конструирования общественных систем / Моделирование социальных процессов. - М., 1970;
  22. Генисаретский О.И. Ценностные изменения и трансформация антропологической основы либерализма // Куда идет Россия? (альтернативы общественного развития). Ч. 2. - М., 1995;
  23. Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского / Соч.: В 2 т. - М.: Мысль, 1991. Т. 2;
  24. Горбачев М.С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. - М.: Политиздат, 1988;
  25. Дарендорф Р. Мораль, институты и гражданское общество // Путь. 1993. №3;
  26. Дело о Байкале. Первая международная общественная экологическая экспертиза «Байкал». 15-31 октября 1988 г. Публикация материалов. – Иркутск: «Оттиск», 2000 - http://3mill.ru/LIBRARY/delo_o_baikale.htm;
  27. Денежкин А. «Фактичность и значимость» Ю.Хабермаса: новые исследования по теории права и демократического правового государства / Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. Московские лекции и интервью. – М.: АО «КАМI», изд. центр «Academia», 1995;
  28.  Дюверже М. Политические институты и конституцион­ное право / Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 2. - М.: Мысль, 1997;
  29. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. - М.: Наука, 1991;
  30. Ерасов Б.С. Социальная культурология. – М., 1996;
  31. Ионин Л.Г. Социология культуры. 2-е изд. - М.: Логос, 1998;
  32. Кант И. К вечному миру / Трактаты и письма. - М.: Мысль, 1980;
  33. Кант И. Метафизика нравов / Соч.: В 6 т. - М.: Мысль, 1965. Т. 4. Ч. 2;
  34. Капустин Б.Г. Современность как предмет политической теории. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1998;
  35. Капустин Б.Г. Три рассуждения о либерализме и либерализмах // Полис. 1994. № 3;
  36. Капустин Б.Г. Что такое «политическая философия»? Часть II // Полис. 1997. №1;
  37. Кара-Мурза А.А. Либерализм против хаоса (Основные тенденции либеральной идеологии на Западе и в России) // Полис. 1994. № 3;
  38. Клямкин И.М. Советское и западное: возможен ли синтез? // Полис. 1994. №4;
  39. Комаровский В.С. Приоритеты и алгоритм российских реформ // Судебная реформа и становление правового государства в Российской Федерации (по материалам международной научно-практической конференции) / Под общ. ред. Комаровского В.С., Мизулина М.Ю. – М.: ДиАр, 2003;
  40. Комаровский В.С., Мизулин М.Ю. Научный доклад «Институт главы российского государства». – М.: РАГС, 2001;
  41. Кравченко И.И. Модернизация и судьбы сегодняшней России / Модернизация и национальная культура. – М., 1995;
  42. Лапин Н.И. Пути России: социокультурные трансформации. – М., 2000;
  43. Лапин Н.И. Социокультурный подход и предмет информатики / Социальная информатика: основания, методы, перспективы. Отв. ред. Н.И.Лапин. – М.: Едиториал УРСС, 2003;
  44. Лебедев В.П. Власть в России // Сельская молодежь. 1992. №10;
  45.  Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права. – М.: ИКД «Зерцало-М», 2002;
  46. Лекторский В.А. Рациональность, критицизм и принципы либерализма (взаимосвязь социальной философии и эпистемологии К.Поппера) // Вопросы философии. 1995. №10;
  47. Малиновский Б. Научная теория культуры. – М.: ОГИ, 1999;
  48. Мальцев Г.В. Понимание права. Подходы и проблемы. – М.: Прометей, 1999;
  49. Марача В.Г. Исследование мышления в ММК и самоорганизация методолога: семиотические и институциональные предпосылки // Кентавр. 18. 1997. - http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/018MAR.ZIP;
  50. Марача В.Г. Комментарии к статье Б.В. Сазонова «Организация как социальный институт. Смена парадигм». - Интернет, сайт «Методология в России»:  http://www.circle.ru/disclub/vgm001.zip;
  51. Марача В.Г. Образовательное пространство-время, освоение интеллектуальных функций и образовательные институты в контексте индивидуализации // Школа и открытое образование: концепции и практики индивидуализации. Сборник научных трудов по материалам IV Всероссийской научной тьюторской конференции / Отв. ред. А.О.Зоткин, И.Д.Проскуровская. - Томск: Пилад, 2000 - http://cet.webzone.ru/tutor/99/maracha-99.htm;
  52. Марача В.Г. Право и правосознание в «неразрешимых» социокультурных конфликтах / Экстремальные ситуации, конфликты, согласие. Материалы пятой научно-практической конференции 11 декабря 2003 г. – М., 2003. - http://www.conflictmanagement.ru/text/?text=223; повторная публикация в Интернете: http://mmk-mission.ru/polit/konver/20040306-mar.html;
  53.  Марача В.Г. Правовая система и правовое пространство общественной коммуникации // Судебная реформа: проблемы анализа и освещения. Дискуссии о правовой журналистике / Отв. ред. Л.М.Карнозова. - М.: Российская Правовая Академия МЮ РФ, 1996;
  54. Марача В.Г. Правопонимание в состязательных институтах // Научные труды “Адилет” (г. Алматы). 2000. №1(7);
  55. Марача В.Г. Рефлексивное управление общественными изменениями и социокультурные институты // Социальные мышление и деятельность: влияние новых интеллектуальных технологий / Сб. трудов Института системного анализа Российской академии наук. Под ред. Б.В. Сазонова. – М.: Едиториал УРСС, 2004. - http://www.conflictmanagement.ru/text/?text=210;
  56. Марача В.Г. Структура и развитие науки с точки зрения методологического институционализма / Методология науки: проблемы и история. – М.: ИФРАН, 2003. С. 166-220. Журнальный вариант: Кентавр. 33. 2004;
  57. Марача В.Г. Тройственность природы полномочий и идеальное государство будущего (к определению стратегии разграничения полномочий органов власти в контексте создания концепции развития Российского государства) // Судебная реформа и становление правового государства в Российской Федерации (по материалам международной научно-практической конференции) / Под общ. ред. Комаровского В.С., Мизулина М.Ю. – М.: ДиАр, 2003;
  58. Марача В.Г. Юридическая конструкция и организационная схема федерации в России: стратегические возможности и проблемы использования правового потенциала действующей Конституции // Материалы научно-практической конференции «Настоящее и будущее федерализма в России». Серия «Федерализм», вып. 2 / Сост. и общ. ред. А.Л. Алферова – М.: Международный республиканский институт,  ФГНУ «Российский научный центр государственного и муниципального управления», 2002;
  59. Марача В.Г., Матюхин А.А. Гражданское общество и государство в Казахстане: основные понятия и особенности становления. - Алматы: Каржы-Каражат; Высшая школа права «Адилет», 1994. Журнальный вариант, расширенный за счет методологических примечаний и комментариев: Марача В.Г., Матюхин А.А. Гражданское общество и государство в Казахстане: понятия и становление // Кентавр. 1996. №2 - http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/016KAZ.ZIP;
  60. Марача В.Г., Матюхин А.А. Конституционная власть в странах СНГ: институциональное разделение властей и социальный идеал устойчивого развития. Часть 1 // Вопросы методологии. 1997. №1-2 - http://www.circle.ru/archive/vm/v971mmt.zip;
  61. Марача В.Г., Матюхин А.А. Конституционная власть в странах СНГ: институциональное разделение властей и социальный идеал устойчивого развития. Часть 2 // Вопросы методологии. 1997. №3-4 - http://www.circle.ru/archive/vm/v973mam.zip;
  62.  Марача В.Г., Матюхин А.А. Методологическое значение права в контексте вопросов о гуманитарном знании и образовании // Открытое образование и региональное развитие: проблемы современного знания. Сборник научных трудов по материалам V Всероссийской научной тьюторской конференции / Отв. ред. А.О.Зоткин. – Томск: Пилад, 2000 - http://cet.webzone.ru/tutor/2000/maracha-00.htm;
  63. Марача В.Г., Матюхин А.А. Правовые институты, сфера права, правовая культура // Научные труды «Адилет» (г. Алматы). 1998. №1(3);
  64. Марача В.Г., Матюхин А.А. Социокультурный анализ политико-правового пространства // Научные труды «Адилет» (г. Алматы). 1999. №1(5);
  65. Марача В.Г., Матюхин А.А. Становление правовой культуры и государственности в России и Казахстане // Гуманитарная Россия: координаты становления / Культуротехнический альманах "Архэ". Вып. 4 (2003 г.);
  66. Марача В.Г., Матюхин А.А. Экспертиза как «институт общественных изменений» // Этюды по социальной инженерии: От утопии к организации / Под ред. В.М.Розина. – М.: Эдиториал УРСС, 2002 - http://mmk-mission.ru/polit/konver/20040306-ma.html. Журнальный вариант Марача В.Г., Матюхин А.А. Институционально-правовой аспект методологически организованных общественных экспертиз // Кентавр. 23. 2000 - http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/023MMA.ZIP;
  67. Марача В.Г., Матюхин А.А. Юридическое мышление: право в методологической перспективе / В кн.: Розин В.М. Юридическое мышление (формирование, социокультурный контекст, перспективы развития). – Алматы: ВШП “Адилет”, 2000. Журнальный вариант: Марача В.Г., Матюхин А.А. Юридическое мышление: право в методологической перспективе // Кентавр. 25. 2001. С. 56-63. - http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/025MMP.ZIP;
  68. Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Основные институты и понятия. - М.: Юр. лит. 1970;
  69. Материалы Третьей школы по методологии права: Понятие “преступность” – проблемы теоретической и методологической рефлексии практических реализаций права. Душанбе. 23–30 сентября 1990 г. Руководитель С.В.Попов. Архив Межрегиональной Методологической Ассоциации (ММАСС);
  70.  Матюхин А.А. Государство в сфере права: институциональный подход. – Алматы: Высшая школа права «Адилет», 2000;
  71. Матюхин А.А. Законодательная власть и ее источники / Парламент и законодательная власть Казахстана. - Алматы: Жетi жаргы, 1995. Раздел 1;
  72. Матюхин А.А. Конституционная власть в современном Казахстане // Мысль (г. Алматы). 1996. №12;
  73. Матюхин А.А. Либеральный институционализм как перспектива правопонимания // Научные труды “Адилет” (г. Алматы). 2000. №1(7);
  74. Матюхин А.А. Парламент как состязательный институт в политико-правовом пространстве // Научные труды “Адилет” (г. Алматы). 2000. №2(8);
  75. Матюхин А.А. Правопонимание по Конституции Республики Казахстан 1995 года (юридико-герменевтическая техника понимания Идеи Права и толкование Конституции). Статья первая // Научные труды “Адилет” (г. Алматы). 1997. №1;
  76. 76.  Матюхин А.А. Правопонимание по Конституции Республики Казахстан 1995 года (юридико-герменевтическая техника понимания Идеи Права и толкование Конституции). Статья вторая // Научные труды “Адилет” (г. Алматы). 1997. №2;
  77. Межуев В.М. Классическая модель культуры: проблема культуры в философии Нового времени / Культура: теории и проблемы. – М.: Наука, 1995;
  78. Межуев В.М. Проблема современности в контексте модернизации и глобализации // Этюды по социальной инженерии: От утопии к организации / Под ред. В.М.Розина. – М.: Эдиториал УРСС, 2002;
  79. Мизулин М.Ю. Генезис, место и роль института президентства Российской Федерации в современном политическом процессе. Доклад,  прочитанный в рамках ежегодных политологических чтений кафедры политологии и политического управления Российской академии государственной службы  при Президенте Российской Федерации;
  80. Мизулин М.Ю. Плюрализм как онтологическое начало политики / Политический плюрализм в современной России. – М.: Изд. дом «Человек и карьера», 2001;
  81. Мизулин М.Ю. Политическое право: идея, парадигма, категоризация // Судебная реформа и становление правового государства в Российской Федерации (по материалам международной научно-практической конференции) / Под общ. ред. Комаровского В.С., Мизулина М.Ю. – М.: ДиАр, 2003;
  82. Мизулин М.Ю. Философия политики: власть и право. - Ярославль: Яросл. гос. ун-т, 1997;
  83. Мирский Э.М. Междисциплинарные исследования как объект науковедческого изучения / Системные исследования. Ежегодник. - М.: Наука, 1972;
  84. Мон­тес­кье Ш. Л. О ду­хе за­ко­нов. – М.: Мысль, 1999;
  85. Нерсесянц В.С. Наш путь к праву. – М.: Российское право, 1992;
  86. Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства: Учебник для вузов. – М.: Изд. группа НОРМА-ИНФРА-М, 2000;
  87. Нерсесянц В.С. Философия права. – М.: Изд. группа «ИНФРА-М – НОРМА», 1997;
  88. Новгородцев П.И. Право на достойное человеческое существование / Новгородцев П.И. Сочинения. – М.: Раритет, 1995;
  89. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. - М.: Фонд экономической книги “Начала”, 1997. Англ. оригинал: North D.C. Institutions, institutional change and economic performance. - Cambridge: Cambridge University Press, 1990;
  90. Ориу М. Основы публичного права. Пер. с франц. под ред. Е.Пашуканиса и Н.Челянова. - М.: Изд-во Ком. акад., 1929;
  91. Орлова Э.А. Динамика культуры и целеполагающая активность человека / Морфология культуры. Структура и динамика. – М., 1994;
  92. Панарин А.С. Философия политики. – М.: Новая школа, 1996;
  93. Пантин И.К. Драма противостояния демократия /либерализм в старой и новой России // Полис. 1994. № 3;
  94. Политическая наука: новые направления. Под ред. Р.Гудина и Х.-Д.Клингеманна. Науч. ред. рус. изд. Е.Б.Шестопал. - М.: Вече, 1999. Часть II. Политические институты. Англ. оригинал: A New Handbook of Political Science / Ed. by R.Goodin and H.-D. Klingemann. - Oxford UP, 1996. Part II. Political Institutions;
  95. Поляков Л.В. Методология исследования российской модернизации // Полис. 1997. № 3;
  96. Попов С.В. Идут по России реформы (анализ невольного участника). Часть 1 // Кентавр. 1992. №2;
  97. Попов С.В. Идут по России реформы (анализ невольного участника). Часть 2 // Кентавр. 1992. №3;
  98. Попов С.В. Метод экспертизы // Кентавр. 23. 2000 - http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/023PP2.ZIP;
  99. Попов С.В. Методологически организованная экспертиза как способ инициации общественных изменений // Этюды по социальной инженерии: От утопии к организации / Под ред. В.М.Розина. – М.: Эдиториал УРСС, 2002. Журнальный вариант: Кентавр. 23. 2000 - http://www.circle.ru/kentavr/TEXTS/023PP1.ZIP;
  100. Попов С.В. Организация хозяйства в России. – Омск: Курьер, 1999;
  101. Розин В.М. Культурология. – М.: Изд. группа «ФОРУМ – ИНФРА-М», 1998;
  102. Розин В.М. От социальной инженерии к инициации общественных изменений // Кентавр. 23. 2000;
  103. Розин В.М. Право, власть, гражданское общество. – Алматы: АЮ-ВШП «Адилет», 2003;
  104. Розин В.М. Смысл современной реформы и принципы культурной политики // Этюды по социальной инженерии: От утопии к организации / Под ред. В.М.Розина. – М.: Эдиториал УРСС, 2002;
  105. Розин В.М. Юридическое мышление (формирование, социокультурный контекст, перспективы развития). - Алматы: Высшая школа права “Адилет”, 2000;
  106. Розин В.М., Марача В.Г. Рецензия на монографию [71] // Вопросы философии. 2001. №9 - http://www.circle.ru/info/texts/Inst_rec.doc;
  107. Ролз Дж. Теория справедливости. - Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1995. Англ. оригинал: Rawls J. Theory of Justice. - Cambridge (Mass.): Harvard UP, 1971;
  108. Ротстайн Б. Политические институты: общие проблемы // Политиче­ская наука: новые направления / Под ред. проф. Е.Б.Шестопал. - М.: Вече-Москва, 1999;
  109. Руссо Ж.-Ж. Трактаты. - М.: Канон-пресс, “Кучково поле”, 1969;
  110. Сазонов Б.В. Методологические проблемы исследования социального института как фактора общественной консолидации // Социальные мышление и деятельность: влияние новых интеллектуальных технологий / Сб. трудов Института системного анализа Российской академии наук. Под ред. Б.В. Сазонова. – М.: Едиториал УРСС, 2004;
  111. Сазонов Б.В. Организация как социальный институт. Смена парадигм // Социальные мышление и деятельность: влияние новых интеллектуальных технологий / Сб. трудов Института системного анализа Российской академии наук. Под ред. Б.В. Сазонова. – М.: Едиториал УРСС, 2004;
  112. Соловьев Э.Ю. Личность и право // Вопросы философии. 1989. №8;
  113. Тарусин М. Дисбалансы на рынке власти // Эксперт. №1(402). 12-18 января 2004 г.;
  114. Тарусин М. Наше забытое завтра // Эксперт. №27(382). 21-27 июля 2003 г.;
  115. Федотова В.Г. Модернизация «другой» Европы. – М., 1997;
  116. Федотова В.Г. Модернизация и глобализация // Этюды по социальной инженерии: От утопии к организации / Под ред. В.М.Розина. – М.: Эдиториал УРСС, 2002;
  117. Федотова В.Г. Проблема экспертиз в социальной сфере // Этюды по социальной инженерии: От утопии к организации / Под ред. В.М.Розина. – М.: Эдиториал УРСС, 2002;
  118. Федотова В.Г. Судьба России в зеркале методологии // Вопросы философии. 1995. №12;
  119. Хабермас Ю. Гражданство и национальная идентичность / Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. Московские лекции и интервью. – М.: АО «КАМI», изд. центр «Academia», 1995;
  120. Хеффе О. Политика. Право. Справедливость. Основоположения критической философии права и государства. / Перев. с нем. Вл.С.Малахова при участии Е.В.Малаховой. - М.: «Гнозис», 1994;
  121. Цивадзе Д.Ю. Развитие экономических функций Советского государства. - М.: Юр. лит., 1970;
  122. Черноголовкин Н.В. Теория функций социалистического государства. - М.: Юр. лит., 1970;
  123. Чиркин В.Е. Основы сравнительного государствоведения. - М.: Изд. дом “Артикул”, 1997;
  124. Чичерин Б.Н. История политических учений. Ч. I. - М., 1899;
  125. Щедровицкий Г.П. Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подхода / Щедровицкий Г.П. Избранные труды. - М.: Школа культурной политики, 1995;
  126. Щедровицкий Г.П. О различии исходных понятий «формальной» и «содержательной» логик / Щедровицкий Г.П. Избранные труды. - М.: Школа культурной политики, 1995;
  127. Щедровицкий Г.П., Алексеев Н.Г., Костеловский В.А.. Принцип “параллелизма формы и содержания мышления” и его значение для традиционных логических и психологических исследований / Щедровицкий Г.П. Избранные труды. - М.: Школа культурной политики, 1995;
  128. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. С прил.: К.Маркс. Тезисы о Фейербахе. – М.: Политиздат, 1983;
  129. Янов А. Русская идея и 2000-й год // Нева. 1990. №№9-11;
  130. Badie В., Birnbaum P. Sociologie de 1’Etat. - Paris, 1982;
  131. Bates R.H. Contra contractarianism: Some reflec­tions on the new institutionalism // Politics and Society. 1988. Vol. 188. P. 387–401;
  132. Birnbaum P. Etats, ideologies et action collective en Europe occidentale // Revue Internationale de sciences sociales. - Paris, 1980. Vol. XXXII. № 4;
  133. Burdeau G. Traite de sciences politique: 3 ed. - Paris, 1980;
  134. Campbell J.L. Institutional analysis and the role of ideas in political economy // Theory and Society. 1998. Vol. 27. P. 377–409;
  135.  Douglas M. How institutions think. - London: Routledge and Kegan Paul, 1988;
  136. Duverger M. Institutions politiques et droit constitutionnel. 5-me ed. - Paris, 1960;
  137. Duverger M. Sociologie de la politique: elements de science politique. - Paris, 1973;
  138. Goodin R.E. Institutions and their design // The theory of institutional design / Ed. by R.E.Goodin. - Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 1–53;
  139. Grafstein R. Institutional realism: Social and political constraints on rational actors. - New Haven (Conn.): Yale University Press, 1992;
  140. Habermas J. Faktizitat und Geltung. Bertrage zur Diskurstheorie des Rechts und des Demokratischen Rechtsstaats. - Fr. а. M.: Suhrkamp, 1992;
  141. Jepperson R.L. Institutions, institutional effects and institu­tionalism // The new institutionalism in organizational analysis / Ed. by W.W.Powell, P.J.DiMaggio. - Chicago: University of Chicago Press, 1991. P. 143–163;
  142. Koelbe T.A. The new institutionalism in political science and sociology // Comparative Politics. 1995. Vol. 37. P. 231–243;
  143. Levi M. A logic of institutional change // The limits of rationality / Ed. by K.S.Cook, M.Levi. - Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 402–419;
  144.  Luhmann N. Le Droit Comme Systeme Sociale // Droit et Societe. – Paris, 1989. - №11/12;
  145.  Luhmann N. Legitimation durch Verfahren, Neuwied a. Rh.-Berlin. – Taschenbuch: Frankfurt a. M., 1983;
  146. March J.G., Olsen J.P. The new institutionalism: Organizational factors in political life // American Political Science review. 1984. Vol. 78. P. 734–749;
  147.  Maratcha V., Matyukhin A. Socio-Cultural Analysis of Politico-Legal Space // Central Asian Journal of Management, Economics and Social Research (CENMES), Premier Issue, January 2000;
  148. Moe T. Political insti­tutions: The neglected side of the story // Journal of Law, Economics and Organi­zation. 1990. Vol. 6. P. 215–253;
  149. North D. Structure and Change in Economic History. - New York: Norton, 1981;
  150. North D.C., Thomas R.P. The rise of the Western world: A new economic history. - Cambridge: Cambridge University Press, 1973;
  151. Ostrom E. Rational choice theory and institutional analysis: Toward complementarity // American Political Science Review. 1991. Vol. 85. P. 237–243;
  152. Powell W.W., DiMaggio P.J. (eds). The new institutionalism in organi­zational analysis. - Chicago: University of Chicago Press, 1991;
  153. Raz J. The Morality of Freedom. - Oxford: Clarendon Press, 1986.
  154. Ric­ci D. The tragedy of political science. - New Haven (Conn.): Yale University Press, 1984;
  155. Shepsle K.A. Institutional equilibrium and equilibrium institutions // Political science: the science of politics / Ed. by H.A.Weisberg. - New York: Agathon, 1986. P. 51–81;
  156. Spybey T. Social Change, Development and Dependency. - Cambridge: Polity Press, 1992;
  157. Steinmo S., Thelen K. Historical institutionalism in comparative politics // Structuring politics: Historical institutionalism in a comparative perspective / Ed. by S.Steinmo, K.Thelen, F.Longstreth. - New York. Cambridge University Press, 1992. P. 1–32;
  158. Streeck W.К. Social institutions and economic performance. - Beverly Hills (Cal.): Sage, 1992;
  159. Williamson O. The economic institutions of capitalism. - New York: Free Press, 1985.



[1] Историки и политологи неоднократно отмечали, что политическая культура России вот уже не одну сотню лет обладает следующей особенностью: реформы и вообще сколько-нибудь значимые изменения в стране обычно начинаются как «революции сверху» (см., например, [44]). Ср. также: «Не только в силу исторических традиций, менталитета народа (факторы немаловажные!), но и в силу реально сложившегося положения дел государство в России вынуждено брать на себя большую долю ответственности и участия в общественных делах, нежели государство в развитых странах Запада» [39, С. 78]. Авторы цитируемой работы ставят задачу выработки подхода, который, «с одной стороны, ломает историческую традицию реформирования в России, при которой реформы всегда идут сверху, под давлением внешних или внутренних угроз и нередко вопреки, путем подавления общества, а с другой - не ставит под сомнение более высокую на данном этапе исторического развития, чем в развитых странах Запада, роль государства в общественной жизни и процессах ее реформирования в частности» [39, С. 81]. Здесь и далее курсив в цитатах, кроме специально оговоренных случаев, везде наш. – В.М. и А.М.

[2] Ср.: «Думается, что это имеет самое непосредственное отношение и к задачам реформирования России, где ключевым принципом является системность в осуществлении реформ. Системность предполагает: а) что реформированию подлежат все сферы жизни общества (экономическая, социальная, политическая, духовная); б) что необходимо просчитывать взаимосвязь и влияние осуществляемых изменений в одной сфере на другие; в) что необходимо определить приоритетные направления и последовательность реформирования, исходя из важности состояния той или иной сферы, наличия необходимых для реформирования ресурсов, степени влияния осуществляемых изменений в конкретной сфере на стабильность общественной системы в целом. По мере осуществления реформ приоритеты будут меняться; г) состыкованность реформаторских усилий по различным направлениям предполагает как четкое представление общей цели реформ, так и наличие определенной модели, единого алгоритма проведения реформ (естественно, при учете конкретных особенностей реформированной сферы)» [39, С. 76].

[3] Влияние результатов междисциплинарных исследований на социальную практику может быть как непосредственным (связка «исследования-практика», реализуемая через знакомство практиками с опубликованными результатами исследований или заказы на исследовательские работы), так и опосредованным: через цепочки «исследования - система образования – практика» (исследователь выступает как преподаватель) или «исследования – экспертное знание – практика» (исследователь участвует в совершенствовании практики как эксперт, консультант, советник и т.д.).

[4] Ср.: «Первоначально все основные усилия реформаторов были направлены в экономическую сферу (свободные цены на товары, приватизация предприятий и т.д.). Вопросам создания "правил игры", законодательству для формирующегося рынка серьезного внимания не уделялось. Как и вопросам влияния формирующегося рынка на социальную и иные сферы. Первые реформаторы объясняют стратегию своих действий неотложностью задач реформирования экономики (в противном случае ее ждал коллапс - говорят они). В этом есть правда, но не вся… На наш взгляд, первые реформаторы руководствовались в своих действиях ложным марксистским тезисом о безусловном, определяющем и доминирующем влиянии экономии на развитие других сфер общественной жизни (в сочетании с далекой от современности упрощенной трактовкой теории Адама Смита "о невидимой руке рынка", способной все и вся гармонизировать и сочленять)» [39, С. 76-77].

[5] Выбор «позиции» есть форма субъективации деятельностного, практического отношения к объекту. У К. Маркса в «Тезисах о Фейербахе» акцент на деятельную сторону познания выражен так: «1. Главный недостаток всего предшествующего материализма – включая и фейербаховский – заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно… 2. Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью – это не вопрос теории, а практический вопрос» [128, С. 51]. Требование «субъективного», т.е. активно-деятельного отношения к объекту познания ведет к установке на практический, преобразующий характер мышления: «11. Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» [128, С. 53]. В рамках Московского методологического кружка (ММК) – отечественной школы интеллектуалов-практиков, возглавляемой Г.П.Щедровицким, описанный комплекс требований получил название «деятельностного подхода» [125].

[6] То, что исследование политических институтов становится центральной проблемой политической науки, в последние годы отмечают и некоторые отечественные исследователи (см., например: [3]).

[7] Подробнее см. статьи  [63; 64] и обобщающую высказанные в них идеи монографию [70], а также литературу, приведенную в этих работах.

[8] В культурной антропологии в конце 30-х годов прошлого века институциональную теорию, основанную на функционализме, предложил Б.Малиновский [47].

[9] По отношению к государственности это самоограничение проявляется в легитимизации действий государства общественно-политическими институтами и гражданским обществом, по отношению к государству как целому – в институциональном разделении властей, а применительно к отдельному институту государственной власти – в разделении институциональной формы власти, субъекта власти и властного отношения.

[10] В Докладе Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа за 2001 год «Государство. Разграничение полномочий» данный принцип назывался «тройственностью природы полномочия». Набор полномочий органа государственной власти имеет три взаимоувязанных аспекта: правовой (полномочия в узком смысле слова: права, обязанности, ответственность), функционально-деятельностный и ресурсно-распределительный [1, С. 20-23, 49-50; 57, С. 116-119].

[11] Бюрократическое же понимание функций обычно ведет к тому, что вместо нормального разделения труда мы имеем «дележ власти» в виде «перетягивания» полномочий и «распиливания» ресурсов.

[12] «Право придает соответствующую оформленность каждой функции государства, определяет ее параметры и нужную для государства направленность, очерчивает ее содержание, закрепляет меры по ее органи­зационному, материально-техническому, кадровому, юридическому и иному обеспечению», - пишет М.Т.Баймаханов [9, С. 266].

[13] Подробнее см. [70, С. 391-407]. Идея о том, что власть и институты власти опираются на инфраструктуры, поддерживающие «общие функции», позаимствована у С.В. Попова. См.: [97, С. 31-32; 100, С. 199-200].

[14] Государственная власть остается «волей, идущей поверх другой воли» – но эта иерархичность воль и соответствующих субъектов не является отношением господства-подчинения. Далеко не каждый из подвластных согласен с тем, кто именно будет править – но, в той мере, в которой институты государственной власти сохраняют свою легитимность, «отчуждение воли» в пользу институтов является добровольным. В данном контексте прямые демократические выборы имеют двойной смысл. Во-первых, это выбор того (или тех), кто займет позицию субъекта власти в рамках определенного института (должность президента, губернатора, депутата парламента, судьи и т.д.). И, во-вторых, – по порядку, но не по важности – это акт легитимизации власти самого института, как бы пролонгирующий «договор об отчуждении воли» в его пользу в обмен на исполнение институтом своего предназначения по поддержанию «общих функций».

[15] Функционально-деятельностному аспекту полномочий соответствует деятельность государственной власти по созданию и поддержанию инфраструктурных «общих функций». По своей природе эта деятельность является социально-управленческой. В условиях плюрализма властей (действует система разделения властей или несколько субъектов власти, обладающих суверенитетом) подобная социально-управленческая деятельность приобретает политический характер.

[16] С одной стороны, получается, что внеправовые средства – не то же самое, что неправовые (или, тем более, антиправовые). С другой стороны, применение внеправовых средств может и должно быть правовым по форме, должно служить утверждению права. Когда же мы говорим о «неправовом» характере применяемых государством средств, то подразумевается, что это применение является неправовым по форме и/или служит неправовым (антиправовым) целям.

[17] См.: [127; 126]. О непараллелизме формы и содержания юридического мышления см.: [63, С. 28, 32-33; 70, С. 126-127, 350-351, 471-472, 506, 533-535]. На подобном непараллелизме основывается, в частности, возможность построения и применения правовых норм как формальных.

[18] См. также предыдущее примечание.

[19] См. пп.1.3 и 2.1. Подробнее см., например: [70, С. 12-13, 52, 337, 496].

[20] «С помощью права, - полагает М.Т. Баймаханов, - очерчиваются рамки императивной деятельности органов и должностных лиц государства, причастных к реализации его функций, а также устанавливаются пределы свободно­го выбора исполнителями тех или иных вариантов дейст­вий» [9, С. 266].

[21] Например, проводя экономические реформы, мы, в целях эффективного управления, стимулирования предпринимательской инициативы и т.п. хотим "спекуляцию" начать рассматривать как "посредничество", что формально противоречит действующему материальному праву. Но ничто не мешает нам - если, конечно, это не нарушает конституционные принципы, легализовать "спекуляцию". Однако при этом должны быть безусловно соблюдены институционально-процессуальные принципы принятия законопроектов, иерархии нормативно-правовых актов, равенства всех перед законом и т.п.

[22] После введения суда присяжных в современной России многие представители МВД, прокуратуры и даже судейского сообщества возмущались и доказывали, что состязательный процесс и более строгие процессуальные стандарты допустимости доказательств мешают им "бороться с преступностью". И не очень понимали (или не хотели понимать) объяснения того, что институциональный смысл (предназначение) суда состоит в осуществлении справедливого правосудия, а не в "борьбе" с кем бы то ни было, что есть презумпция невиновности, что обвиняемый - еще не преступник, он имеет права, в том числе право защищать себя, "мешая" следствию и прокурору отчитываться о раскрытых преступлениях etc. etc.

[23] Пока в России была "коммунистическая" Дума, "реформы" объективно тормозились. И хотя это, наверно, было плохо с точки зрения управленческой целесообразности, это было правильно процессуально и соответствовало Идее Права. Вообще, с точки зрения управленческой целесообразности Пиночет всегда лучше, чем демократия.

[24] Например, принимая налоговый кодекс, гарантировать, что правила определения налогооблагаемой базы и ставки не будут меняться несколько лет. Это гарантирует права предпринимателей - и, кстати, в стратегическом смысле является целесообразным. А целесообразность в узком смысле велит каждый год менять налоги ради сиюминутного пополнения бюджета.

[25] «Если власть законодательная и исполнительная будут соединены в одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или сенат станет создавать тиранические законы для того, чтобы так же тиранически применять их. Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отделена от власти законодательной и исполнительной. Если она соединена с законодательной властью, то жизнь и свобода граждан окажутся во власти произвола, ибо судья будет законодателем. Если судебная власть соединена с исполнительной, то судья получит возможность стать угнетателем. Все погибло бы, если бы в одном и том же лице или учреждении, составленном из сановников, из дворян или простых людей, были соединены эти три власти: власть создавать законы, власть приводить в исполнение постановления общегосударственного характера и власть судить преступления или тяжбы частных лиц» [84, С. 138-139].

[26] Ср.: «Во всяком государстве всегда есть люди, отличающиеся преимуществами рождения, богатства или почестей;  и если бы они были смешаны с народом, если бы они, как и все прочие, имели только по одному голосу, то общая свобода стала бы для них рабством и они отнюдь не были бы заинтересованы в том, чтобы защищать ее, так как большая часть решений была бы направлена против них. Поэтому доля их участия в законодательстве должна соответствовать прочим преимуществам, которые они имеют в государстве, а это может быть достигнуто в том случае, если они составят особое собрание, которое будет иметь право отменять решения народа, как и народ имеет право отменять его решения. Таким образом, законодательная власть была бы поручена и собранию знатных, и собранию представителей народа, каждое из которых имело бы свои отдельные от другого совещания, свои отдельные интересы и цели. Из трех властей, о которых мы говорили, судебная в известном смысле вовсе не является властью. Остаются две первые; для того, чтобы удержать их от крайностей, необходима регулирующая власть; эту задачу может очень хорошо выполнить та часть законодательного корпуса, которая состоит из знати» [84, С. 142].

Для нас здесь важно, конечно же, не конкретное утверждение Монтескье о том что, верхняя палата законодателей должна формироваться из представителей знати по наследственному принципу (как британская Палата Лордов), а методологическая идея: при обнаружении качественно новой социально-управленческой функции государства мы можем как распределить ее между имеющимися ветвями власти, так и учредить новый институт власти, при определенных условиях становящийся ее самостоятельной ветвью. Напомним: Монтескье начал с того, что исполнительную власть в широком смысле (как она понималась со времен Марсилия Падуанского) поделил на собственно исполнительную и судебную власти. Так же, в соответствии со вновь открывшимися социально-политическими задачами, он без колебаний делит и власть законодательную. «Итак, вот основные начала образа правления, о котором мы ведем речь. Законодательное собрание состоит здесь из двух частей, взаимно сдерживающих друг друга принадлежащим им правом отмены, причем обе они связываются исполнительной властью, которая в свою очередь связана законодательной властью. Казалось бы, эти три власти [т.е. вместе с судебной властью их получается уже четыре!В.М. и А.М.] должны прийти в состояние покоя и бездействия. Но так как необходимое течение вещей [т.е. необходимость исполнять свои социальные функции – В.М. и А.М.] заставит их действовать, то они будут вынуждены действовать согласованно [84, С. 146].

[27] Это нужно отчетливо понимать при обсуждении темы «государство и экономика»: вмешательство государства в последнюю не может носить самодовлеющего характера, а должно служить исключительно целям, связанным с социальным управлением и, конечно, не противоречить нормам права.

[28] Основатель политической науки Аристотель противопоставлял «ремеслу» как частному занятию и умению (техне) – политику как решение вопросов, касающихся судьбы общества как целого и составляющих в демократическом государстве «дело всех» – т.е. то, что в Риме именовали «публичными вещами (делами)» (res publica) – в отличие от частных дел и интересов. При этом процесс осуществления публичной политики понимался как «общение», консолидирующее («собирающее») государство в его стремлении к «общему благу». Ср.: “...и к высшему из всех благ стремится то общение, которое является наиболее важным из всех и обнимает собой все остальные общения. Это общение называется государством или общением политическим” [4, С. 449–450 - Книга третья (Г), фрагм. 1276b]. В данном контексте подчеркнем, что «общение» – одного корня со словами «общность», «общество». Представление о человеке как «общественном существе» восходит к аристотелевскому определению его как «политического (полисного) животного». Политического – как существующего в обществе (полисе) и посредством общения.

[29] Сам Монтескье имел перед своими глазами в качестве образца те европейские государства, в которых «установлен умеренный образ правления, потому что их государи, обладая двумя первыми властями [законодательной и исполнительной – В.М. и А.М.], предоставляют своим подданным отправление третьей [т.е. судебной – В.М. и А.М.] [84, С. 139].

[30] См. примеч. 27.

[31] Напомним, что согласно ч.3 ст. 80 Конституции РФ основные направления внутренней и внешней политики государства определяет именно Президент Российской Федерации.

[32] Координация (на латыни), или синтаксис (на греческом) -  это сополагание многих порядков (оrdnung’ов), и, одновременно, сами эти вместе-соположенные порядки. Скоординированность  – множество порядков, приведенных в функционально-деятельное  соответствие. В том числе (а в контексте построения федеративного государства - и в первую очередь) имеются в виду разные правопорядки, разные системы прав [18, С. 157; 1, С. 75].

[33] Политический ресурс самого Президента усиливается реальным политическим и организационным весом Администрации Президента и ее аппаратных подразделений, а также других специализированных исполнительских структур президентской власти в горизонтальном (национальном) и вертикальном (региональном, местном) разрезах. В числе таких структур национального уровня особо выделим формируемый и возглавляемый Президентом конституционный орган – Совет Безопасности.

[34] В условиях отсутствия публичной общественно-политической дискуссии по поводу стратегически значимых для страны решений жанр политической публицистики обессмысливается. А обозреватель или аналитик может быть независимым лишь при наличии нескольких центров власти (действует принцип разделения властей, уважаются права оппозиции и т.д.).

[35] Среди субъектов политико-правового пространства основные функции социального управления будут принадлежать государству, но оно может многие из них исполнять в тесном сотрудничестве с общественно-политическими институтами и представителями гражданского общества, а осуществление некоторых функций – даже делегировать негосударственным институтам. Кроме того, гражданское общество может создавать для себя институты самоуправления, в деятельность которых государство (в идеале) вмешивается лишь при наличии предметов совместного ведения или для того, чтобы делегировать им часть государственных функций.

[36] Об этой проблеме см. в конце п. 7.3.

[37] Ср.: «В день голосования уже мрачный Анатолий Чубайс сказал: «Завтра мы проснемся в другой стране», декларируя тем самым мистическую природу российских выборов. Но помилуйте, насколько же надо ничего не видеть окрест, чтобы целый мир вдруг за ночь изменился бы до неузнаваемости. Насколько надо упереться в одну идею, чтобы так влюбиться в нее и себя в ней. «Мы стильные политики», - сказала как-то Ирина Хакамада, но дефиле не получилось» [113, С. 73].

[38] См., например, [6; 114] и целый цикл предшествующих публикаций журнала «Эксперт» начиная с 1999 года.

[39] См., например, тематический форум «Новый консерватизм» и ряд других, объединенных в общую рубрику «Вечные темы» на сайте журнала «Эксперт» http://www.expert.ru/forums.

[40] «В нашем политическом пространстве, при всем его разнообразии, чего-то не хватает», - пишет один из постоянных авторов «Эксперта» М.Тарусин [114]. В то же время «в богатой российской истории нет-нет да и обнаружишь нечто забытое, которое, отряхнувши, можно попытаться использовать в современности. В данном случае речь идет о партийных идеях, которые могли бы лучше нынешних удовлетворить ожидания российского общества». С точки зрения М.Тарусина, «странно и обидно, что здравые разработки классиков русского либерального консерватизма XIX века не оказали и не производят должного впечатления на формирование общественного сознания в России» (там же). Разумеется, «должное впечатление» эти идеи должны произвести на формирующийся в стране средний класс. Откликаясь на эту глубокую и заслуживающую уважения статью, один из читателей журнала возражает: «У нашего среднего класса и забугорного общее только в потребительском поведении» (см.: http://www.expert.ru/forums/viewtopic.php?topic=2447&forum=1013&12).

[41] Основные идеи, излагаемые в данном пункте, имеют своим источником статью В.П.Лебедева [44] и развивались нами в работах [63, С. 35-37; 61, С. 109-113; 70, С. 515-527; 65, С. 21-24].

[42] Тенденции к разрушению: бунт - ради восстановления попранной справедливости, или просто самодурство - "что хочу, то и ворочу", по "широте души" - или к "отрешению от мира": уход в скит, в пустынь, внутрь себя, в сферу чисто субъективного духа.

[43] «Президент Российской Федерации является гарантом Конституции Российской Федерации, прав и свобод человека и гражданина».

[44] Так, например, Президент может, а в некоторых случаях обязан непосредственно участвовать в законотворческом процессе в нескольких качествах: а) как субъект права законодательной инициативы (п. «г» ст. 84; ч. 1, 2 ст. 104); б) как субъект, обладающий правом отлагательного вето по отношению к принятому законопроекту (ч.3 ст. 107); в) как субъект, обязанный подписать и обнародовать принятый законопроект в случаях отказа от использования права отлагательного вето или преодоления ранее наложенного вето квалифицированным большинством парламента (п. «д» ст. 84; ч. 2, 3 ст. 107). Возможности Президента влиять на законодательную власть выражаются в том, что он: г) в соответствии с Конституцией РФ и федеральными законами назначает выборы Государственной Думы (п. «а» ст. 84), а в случаях и порядке, предусмотренных Конституцией РФ, распускает Государственную Думу (п. «б» ст. 84; ч. 1 ст. 109; ч. 4 ст. 111; ч. 3, 4 ст. 117); д) обращается к Федеральному Собранию с ежегодными посланиями о положении в стране, об основных направлениях внутренней и внешней политики (п. «е» ст. 84) и т.д. Президентская власть может взаимодействовать с законодательной и по другим вопросам: назначение ряда должностных лиц государства, введение военного или чрезвычайного положения, отрешения Президента РФ от должности и т.д.

 
© 2005-2012, Некоммерческий научный Фонд "Институт развития им. Г.П. Щедровицкого"
109004, г. Москва, ул. Станиславского, д. 13, стр. 1., +7 (495) 902-02-17, +7 (965) 359-61-44