Роль оргдеятельностных игр в развитии социальных исследований

Главная / Публикации / Роль оргдеятельностных игр в развитии социальных исследований

Роль оргдеятельностных игр в развитии социальных исследований

 

(Материалы Второго Методологического конгресса (18-19.03.1995 г.))

Предварительно несколько замечаний по формулировке темы Конгресса. Мне она представляется неудачной, поскольку обсуждения проблем «знания» и «прикладного» лежат в разных плоскостях. Вообще, термин, «знание» в качестве основания для проблемно-понятийного конструирования является сомнительным, несмотря на множественность понятийных оппозиций и схем, составленных при его участии: «Знание — сознание», «Процессы мышления — Знания (как продукт этих процессов)», «Знание в процессах коммуникации и трансляции». За этим обобщающим термином скрывается, а, следовательно, смазывается различие эпистемических единиц совершенно разнородных и разномасштабных. Понятия, онтологические схемы, модели, методические положения, фактуальные утверждения, тексты, начиная с высказывания и кончая научной теорией — все помещается в этот емкий термин. (Любопытно, что его нет в отечественной фундаментальной пятитомной «Философской энциклопедии, вышедшей в 1960-70х годах. В этом, вероятно, сказался не только промах редакции.) Соответственно, любое такое знание к чему-то да «прикладывается» будь то знание о том, что Волга впадает в Каспийское море, или же схема Естественного-Искусственного, или квантово-механический расчет некоторого атомного ядра.

Мне представляется более осмысленной постановка вопроса, скажем, в работах близких к ММК Виталия Горохова, который рассматривает проблему «прикладного» относительно такой макромасштабной эпистемической единицы как «теория», «наука» (следуя традиции различения фундаментальной и прикладной науки и, далее, отказываясь от этого различения в пользу оппозиции «естественно-научная дисциплина — техническая дисциплина». См. подробнее В.Г.Горохов. Методологический анализ научно-технических дисциплин. — М., 1984 г.).

Далее за исходную точку я возьму именно его построения, а также их развитие в очень интересной книге А.А.Пископпеля с соавторами, написанной года на два позднее, но изданной только сегодня (см. А.А.Пископпель, Г.Г.Вучетич, С.К.Сергиенко, Л.П.Щедровицкий. Инженерная психология. — М.,1994).

Тема моего доклада звучит достаточно узко. Если же ее вводить в более широкий ММК-овский контекст, то она могла бы выглядеть следующим образом: «СМД-методология и Теория Деятельности как социотехническая дисциплина».

Если же ставить ее в еще более широкий культурный контекст методологии науки (и, в частности, гуманитарных исследований), которая берет начало в европейской философской традиции с конца XIX века, то она бы могла принять следующий вид: «СМД-методология — новый подход к организации социальных исследований». Здесь моими единомышленниками выступают, наряду с коллегами по ММК, представители феноменологии в социологии (прежде всего я имею ввиду книгу английских феноменологов P.Filter, M.Phillipson, D.Silverman, D.Walsh «New directions in sociological theory», изданную у нас под названием «Новые направления в социологической теории». — М.,1978.). Мне не приходилось встречать более блестящей и убедительной критики принятой в европейской культуре социальной науки. В принципе, после такого разгрома такую науку надо закрывать (перестать платить ей деньги, учиться у ее адептов). Тем не менее эта наука продолжает благополучно здравствовать не только благодаря консерватизму социальных институтов и их наполнений, но по причине отсутствия равносильных конструктивных альтернатив со стороны феноменологической социологии.

Я думаю, что СМД-методология, составляющая ее скелет теория деятельности и такие формы методологической организации, как ОДИ, и выдержанные по классической схеме семинары способны выполнить позитивную программу развития социальных исследований, удовлетворяющую собственным критериям и выдерживающую феноменологическую критику. В рамках этой программы я и буду вести дальнейшее рассуждение.

 

1. Общественная ситуация: новые требования и новые возможности для организации социальных исследований.

 

Обратимся к тем различениям, которые были сделаны В.Гороховым в упомянутой книге.

Прежде всего он расширяет предмет своего анализа от науки как «научной теории» до научной и, далее, технической дисциплины. В последней научное знание, система знаний, научная теория являются лишь элементами в функционирующем, воспроизводящемся и развивающемся научном сообществе исследователей, организаторов науки, педагогов, авторов учебников. Научная дисциплина, таким образом, является специфической сложноорганизованной деятельностью

Автор выделяет два типа дисциплин: естественнонаучные и технические, акцентируя свое исследование на последних.

Естественнонаучные или фундаментальные по одной из номинаций, дисциплины включают в себя собственно теоретический и экспериментальный разделы. Как таковая, фундаментальная наука не озабочена своим «прагматическим приложением». Если эксперимент и оборачивается широким практическим расширением — как это имело место в атомной энергетике, то это факт случайный для самой науки.

Технические дисциплины начинаются с практических задач и их решение порождает совокупность технических средств и обеспечивающих их знаний и систем знаний, именуемых «прикладными». Согласно В.Горохову, процесс на этом не заканчивается, и система прикладных знаний развивается, стремясь к модели естественнонаучной дисциплины. В частности, формируется блок теории с идеальным объектом, описывающей его парадигмой и специфическим математическим аппаратом. Правда, по сравнению с таковым объектом естественнонаучной теории объект технической теории имеет ряд специфических особенностей. Подчиняясь естественным законам, он является продуктом определенной деятельности и создан ради того, чтобы быть включенным в целенаправленную деятельность. Объект технической теории гетерогенен и многослоен (послойно описывается в функциональных, поточных и структурных схемах). Аналогом эксперимента в естественнонаучных дисциплинах выступает инженерия с ее конструктивно-техническими и технологическими знаниями. Но в отличие от эксперимента инженерия не посредственно нацелена на практику, на практическое применение своих конструкций, овеществленных в производстве. Схематически это изображено на рисунке 1.

Схема 1

 

Для моего рассуждения не имеет значения, насколько полно проанализировал В.Горохов инженерную деятельность, механизмы формирования прикладного знания, систем прикладного знания, охватил своим анализом весь корпус технических дисциплин (главным образом он обращается к таким дисциплинам как электро- и радиотехника, теория машин и механизмов). Мне кажутся верными его установки на выделение единиц анализа, трактовка прикладного знания (в рассуждении В.Г. этот термин приобретает вполне конкретный и осмысленный вид), переход от прикладного знания к техническим дисциплинам и те основные различения, которые сделаны по отношению к этим дисциплинам. Далее я постараюсь использовать такое представление о технических дисциплинах по отношению к СМД-методологии и теории деятельности.

Но предварительно мне придется модифицировать то представление о технических дисциплинах, о котором я говорил выше, в свете новой отечественной ситуации, которая обусловлена захватом всех общественных механизмов инновационными схемами организации деятельности. Инновационные схемы родились как способ поведения предпринимательских фирм на капиталистических рынках в развитых странах и были вызваны их желанием ускорить процесс обновления и диверсификации своей продукции. Все более тонко «исследуя» «потребность» покупателей, проектируя их с помощью инженерно-технических решений инновационные фирмы совершили принципиально новую экспансию на рынке, а общество получило феномен «научно-технического прогресса», изменившего за последние пятьдесят лет лицо и будущее мира. Нам в этом глобальном процессе важно выделить тот прием, благодаря которому фирмам удалось решить свои рыночные задачи. Это произошло за счет перевертывания отношений между инженерией и практикой, элементом которой выступали производственные и сопутствующие им предпринимательские фирмы. Если ранее инженерное решение, втянутое в систему технической дисциплины и лежащее на пересечении запросов практики и имманентного движения самой системы, могло десятилетиями дожидаться своего внедрения на производстве, то теперь производство включило в себя инженерные исследования и разработки, создав систему Industrial Research(IR): в рамках маркетингового исследования рынка перед инженерной мыслью ставятся жесткие конкретные задачи-проблемы, которые необходимо решать любыми средствами, в том числе за счет развития самой инженерии и теоретических блоков соответствующих технических дисциплин; задаются новые требования на проведение комплексных исследований, появляются «техники» и «технические дисциплины» (ср.системотехника), обеспечивающие такую комплексность. Наряду с оборачиванием отношения и постановкой «практики» как детерминанты для инновационно-ориентированных инженерных исследований и разработок кардинально меняется понятие практики. Из нечто аморфного (от чего не спасает и приговаривание, что это «общественная практика») она становится жестко структурированной. В ней выделяется форма с ее техническими, организационными, финансовыми и кадровыми характеристиками, со своей стратегией и перманентным маркетинговым исследованием, выделяется потребитель, демонстрирующий «спрос», но обладающий такой сложной характеристикой как «потребность», которая коренится в потенциалах деятельности самого человека и тех решениях, которые может предложить инженер, и все это погружено в динамичную, гетерогенную и предъявляющую конкретные вызовы среду (или среды — финансовую, организационную, культурную). Новая ситуация изображена на рисунке 2.

Схема 2

 

«Практика» как сложная система и структура деятельности осуществляет экспансию, втягивая в себя свои обоснования былой организованности, но не разрушая их, а обнаруживая новые горизонты для развития. В этой ситуации можно реконструировать старые представления о «прикладном»: сохраняясь в определенной функции и организационно в составе технических дисциплин, инженерия приобретает новые связи со структурно оформляющейся практикой, порождая специфические прикладные области мыследеятельности (системы IR), в которых эксплуатируются и развиваются инновационно ориентированные инженерно-технические исследования и разработки.

Спрашивается, какое непосредственное отношение может иметь разговор о технических дисциплинах и их новых связях с инновационной практикой к социальным исследованиям? Мне представляется, что организация социальных исследований и разработок как прикладных по образцу инженерно-технических прикладных исследований поможет разрешить двоякую проблему.

Во-первых, это позволит преодолеть кризис социальных исследований, убедительно выявленный представителями феноменологической школы, и постоянно отслеживаемый нашей методологической критикой. Социальные исследования, являясь, в принципе, элементом искусственно-естественной системы, достигли высокой степени обособления, приближаясь в пределе к модели естественнонаучной дисциплины (что делалось, в том числе, и сознательно). Фундаментально-теоретическая часть при этом сохраняет весьма неопределенное и плохо поддающееся анализу отношение к социальной действительности, демонстрируя главным образом абстрактную способность мыслительного конструирования, которую, вслед за классиками философии, можно назвать мозговыми страданиями. Творение каких угодно онтологических схем и категориальных оппозиций, построение смыслопорождающих типологий, свободные рефлексивные выходы, реификация квазипонятийных объектов создает в образованном обществе ощущение интеллектуальной свободы и парения в духе. Эта абстрактная мыслительная способность подкрепляется возможностью свободного, эклектического обращения с мыслительными традициями, которые сами во многом представляют свалку интеллектуальных отходов. Закрепляется это способностью общества институализировать что угодно и что угодно превратить в инструмент социального действия. Заметим, что экспериментальность социальных наук, построение теорий среднего уровня не спасает положения, поскольку эксперимент является лишь продолжением, верификацией теоретической конструкции.

Все это позволяет подозревать, что роль мышления в обществе крайне незначительна, что важнее некоторое функциональное место, которое, в силу случайных исторических обстоятельств, время от времени наполняется таким искусственным образованием, как мышление. Современная ситуация в нашей стране укрепляет это подозрение. Но — и это вторая часть проблемы — если общество почему-то испытывает повышенный интерес к мышлению в форме социальных исследований, то организация системы по типу SR окажет ему важную услугу. Действительно, общественная практика (что и как ее сегодня структурирует по отношению к социальным исследованиям?) может жестко детерминировать качество социально-научных (социотехнических по аналогии с инженерно-техническими) исследований и разработок и незамедлительно их апробировать на потребителе. Возможна и инверсия: желательность построения системы SR в сфере образования была показана мною в связи с переходом этой сферы из статуса контролируемой государством машины в статус сферы услуг. Переход отечественной экономики на рыночную модель и, следовательно, захват всей общественной жизни инновационными механизмами развития, выявит, вероятно, и другие общественные области, которые принуждены будут развиваться по инновационному типу и тем самым привлекать социальные исследования в виде системы SR.

Вполне актуальный вопрос, следовательно, в том как могут быть организованы системы SR.

 

2. Роль ОДИ в организации прикладных исследований. Теория деятельности как техническая дисциплина и основание прикладных исследований.

 

С моей точки зрения, Организационно-деятельностная игра уникальным образом соответствует задачам SR.

«Здесь и теперь» игра порождает процессы коллективной деятельности, оспособленной методическим присутствием. Методолог — сценарными программами и игротехническими средствами — выводит участников игры на анализ ситуации, проблематизацию, экспликацию позиционных отношений, установок и средств деятельности. Рефлексивные основания этих процессов позволяют в моделирующей схеме зафиксировать это и положить в качестве коллективного предмета мышления и деятельности. Вторичная рефлексия может расслаивать исходную схему ситуации и выделять, в частности, аспект мышления, анализировать смысло-означающие конструкции, которые используются участниками синтагматически в процессах деятельности, и превращать их в понятийные конструкции, в собственно парадигму. Схематически это изображено на рисунке 3. Результаты двойной рефлексии выступают в качестве нормы и средства развития деятельности. Это возможно благодаря тому, что рефлексия является не только изображением текущих процессов, но впитывает в себя креативную составляюшую, рожденную в результате самоопределения, ценностных и мыслительных продвижений участников.

Схема 3

 

Игра обладает замечательным свойством. Хорошо, когда базовые процессы на игре имплицитно содержательны настолько, что рефлексии остается эксплицировать эти содержания. Но игра может начаться с малоосмысленного и хаотического движения. Важно, что это данность, обладающая всей полнотой реальности и общая для всех участников. И сколь бы бессмысленной, бредовой она ни была, относительно нее можно выстраивать позиционную рефлексию, использовать при этом мыслительные средства, формировать предмет деятельности с тем, чтобы последующая рефлексия эксплицировала это как действительность деятельности со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В принципе, отмеченная способность ОДИ была присуща и методологическим семинарам, которые могли начаться с любого места (как правило, докладчик останавливался на первых фразах), но далее развертывались многие рефлексивные пространства, призванные нормировать и развивать базовые. Именно в этих рефлексивных пространствах создавались понятия и онтологии Теории мышления и Теории деятельности. Достижением ОДИ с этой точки зрения явилось то, что в процесс мыследеятельности могли быть включены не только методологи, но любой человек и, соответственно, любое содержание и любая действительность получили возможность быть автонимно втянутым в пространство методологически организованной деятельности.

Мыслительно понятийные конструкции, оснащающие процессы коллективной деятельности на игре, по смыслу укладываются в рамки социального теоретического знания. (Думаю, что эти конструкции близки к идеалу базового знания, которое пытается получить феноменологическая школа в социологии. Конечно, при этом возникает вопрос, что эти понятийные конструкции в свою очередь опосредованы определенными языками, ассимилировавшими, в том числе теоретическое содержание. Но этот момент не избывен в человеческой деятельности). В той мере, в какой методологи или участники игры несут на себе груз определенных социальных дисциплин, эти конструкции могут быть близки к понятийным построениям последних. Но, как правило, они их не повторяют и не применяются к ним. Порожденные определенной ситуацией и не стесненные ограничением работать в одном предмете они оказываются как бы полипредметными и не укладываются в один из них. Перед предметником при этом открывается выбор: либо отвергнуть эти конструкции — что достаточно легко сделать, поскольку они носят ситуативный характер и не вписаны ни в одну институциональную парадигму, либо рассматривать ее как фальсифицирующий факт по отношению к своей дисциплине и ставить вопрос о ее развитии. Предметники в подавляющем числе случаев выбирают первый вариант, что имеет весомые резоны: каждая игра создает множество новых ситуативно-оправданных конструкций, и никакой исследователь не угонится за их чередой, если будет «развивать» свою теорию, пытаясь приспособить ее к каждой следующей конструкции. В том случае, если исследователь, очарованный игрой, все же пытается поспеть за ее креативным темпом, он разрушается как профессионал и переходит в разряд методолога.

Таким образом, мы подошли к определенной проблеме. С одной стороны, ОДИ служит мощным инструментом формирования системы SR, поскольку опираются на интеллектуальные способности и научно-теоретические данности при этом порождают реальное знание, которое отражает конкретные ситуации деятельности и используется для развития этой деятельности. Игры тем самым открывают перед социальными дисциплинами пространство для своего прикладывания, вживания в практику, а также создают принципиально новый механизм развития, не менее эффективный, нежели традиционный эксперимент (который, кстати, в общественных областях имел неустранимые недостатки по сравнению с таковым в естественных науках). С другой стороны, представители социальных дисциплин отторгают ОДИ как инструмент своего развития и не включаются как профессионалы в понятийную работу на играх.

Подобные сложности с социальными и гуманитарными дисциплинами имели место на всем протяжении истории ММК. Уже с этапа Содержательно-Генетической Логики шла речь о программах формирования наук о мышлении (язык и мышление); в дальнейшем эта программная экспансия распространялась, в принципе, на все социальные науки. Однако эти дисциплины сопротивлялись и жили своей жизнью, не собираясь перестраиваться согласно методологическим программам. ОДИ, казалось бы, сумели преодолеть разрыв, поскольку методологи от внешних предписаний перешли ко взаимной деятельности в пространстве игры, включили профессионалов в рефлексивную работу, построение понятийных конструкций и теоретикоподобных моделей. Тем не менее отчуждение — и, как я постараюсь показать, взаимное — сохраняется.

Это отчуждение мне представляется непродуктивным для обеих сторон. Методологи не в силах превратить понятийные и паратеоретические ситуативно наращиваемые конструкции в нечто постоянное, институционально закрепленное, и они теряют свои смыслы и значения для большинства участников игры по мере растворения игровых ситуаций в новых событиях. Социальные же дисциплины не имеют более сильных средств для формирования системы SR, чем ОДИ в контексте СМД-методологии.

Когда я говорю о взаимной отчужденности, то в частности, имею в виду, что методологи вину за несостоявшийся альянс возлагают на представителей социальных дисциплин, на леность их мысли и консерватизм. Думаю, что не меньшая доля ответственности лежит на методологах, которые не делают своей части работы или делают ее плохо. Прежде всего при программировании и сценировании игры и постигровой работы нужно предусмотреть особый раздел по включению профессиональных исследователей в состав игротехнической команды а также работу по дисциплинарной ассимиляции понятийных результатов игры. Но это все же не главное, как показывает опыт тех игр, где подобные попытки предпринимались. Проблема в тех средствах, какими методологи решают возникающие перед кооперантами задачи: во-первых, соорганизацию общей понятийно-теоретической работы (ср. роль системотехники в организации инженерных исследований и разработок, принадлежащих к разным техническим дисциплинам и, в частности, роль представления о «больших системах») и во-вторых, подключения системы SR к механизмам развития социальных дисциплин.

Мне представляется, что фундаментальным средством для решения обеих задач выступает теория деятельности как стержень СМД-методологии и деятельностного подхода. По функции организации полипредметного прикладного исследования она эквивалентна системотехнике в IR, но, в отличие от последней, она же может служить основанием развития отдельных дисциплин, позволяя им ассимилировать полученные в SR теоретические результаты. Более того, теория деятельности может выступать средством развития и дальнейшего структурирования «практики», которая является заказчиком по отношению к SR. Схематически это изображено на рисунке 4.

Схема 4

 

Выше названные три функции теории деятельности как социотехнической дисциплины («технической» по типу и действующей в социальной области) обозначены римскими цифрами.

Свои функции теория деятельности сможет выполнять тогда, когда перестанет выступать равноположенным конкурентом с социальными дисциплинами, но будет играть по отношению к ним, а также структурируемой практике специфическую роль, обладая специфическими средствами. В связи с этим мне представляется ошибочной употреблять в натуралистическо-онтологической манере термин «деятельность» в ее различных проявлениях. К сожалению, этой манеры придерживался Г.П.Щедровицкий в своих фундаментальных работах по теории деятельности, в таких как «Система педагогических исследований» // Педагогика и логика. — М., 1993 и «Исходные представления и категориальные средства теории деятельности» // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании. — М.,1975.

В этой же манере им был сделан доклад на первой Конференции, посвященной Л.С.Выготскому, которая состоялась в Москве в 1976 г. в Институте Психологии АПН СССР. После этого прошла внутриметодологическая достаточно длительная и жесткая дискуссия по вопросам натурализма в теории деятельности (вероятно, сохранились какие-нибудь следы ее), где мне пришлось отстаивать ту точку зрения, что наша специфика не в изображении деятельности и не во владении соответствующими схемами, но важен рожденный именно в недрах ММК деятельностный подход, положивший в основание фундаментальную категорию Естесственного — Искусственного. (Я могу ошибаться относительно использования термина «подход», но точно передаю суть дела. Насколько я помню, там же шла дискуссия о том, стоим ли мы, исповедуя теорию Деятельности, на монистической точке зрения — по Г.П., или же можем исповедовать плюралистический подход.)

Сегодня исходная точка зрения, опирающаяся на категориальную связку Естественное-Искусственное, признана в качестве фундамента СМД-методологии (см. по этому поводу статью А.А.Тюкова «ММК и методологический принцип нового психологизма» // Вопросы методологии. — 1995.- N 1, где соответствующий раздел прописан блестяще).

Однако это, как ни странно, не затронуло теорию деятельности в ее догматическом натуралистическом модусе. Сверх того, философская, т.е. натурально-онтологическая интерпретация захватывает и оргдеятельностную игру (см. например, статью С.В.Попова «ОДИ: мышление в «зоне риска»» // Кентавр. — 1994. — N2.)

Возможно, что в этом видится ход к институциализации методологии, к вписыванию ее в культурную традицию. Но скорее за этим стоит трудность удержания собственно методологической позиции и обманчивая простота движения в онтологиях и в смыслах. К последнему склоняет тот факт, что методологи весьма сильны в критике чужих точек зрения как натуралистических и демонстрирующих лишь субъективные смыслоразличения (что облегчается их несовпадением с собственными), но тут же впадают в натурализм при изложении собственных взглядов. (В этом отношении показательна дискуссия между П.Г.Щедровицким и С.В.Поповым на данном Конгрессе.)

Я думаю, что теория деятельности должна быть трансформирована из натурального в деятелъностный залог, т.е. из изложения того, что есть деятельность, подаваться в качестве инструмента реконструкции и построения деятельности. Иначе можно сказать, что сообразно схемам-нормам теории деятельности, с помощью их и из них должны организовываться процессы разъестествления деятельности, ее искусственного создания и естественно-искусственного развития, нового оестествления.

Каким может быть (по)строение теории деятельности, исходя из такого представления ее названия?

Прежде всего, в противовес догматическому способу изложения теория деятельности может подаваться в историческом ключе. Но, памятуя статью Г.П.Щедровицкого «Исходные представления…», это должна быть не история сменяющих одна другую теорий деятельности, а рефлексивно обновляющаяся история СМД — методологии, в которой находит свое (меняющееся) место теория деятельности. Заметим, что догматизация самой методологии может сыграть при этом негативную роль. (Поскольку методология имеет множество ответвлений, множественной будет и теория деятельности, конфигурируемая в случае доброжелательного отношения методологов друг к другу).

Здесь возможно поставить вопрос о парадигме, в которой ведется такое изложение, подразумевая что она берется из теории деятельности. Я думаю, что надо говорить о парадигме системы «СМД-методология — Теория Деятельности». Парадигма весьма синкретического свойства формируется и вне (до) теории деятельности за счет рефлексии методологической деятельности, данной в таких формах как семинары, ОДИ, тексты. Теория деятельности регулярно сводит этот синкретизм в некоторую систему, удовлетворяющую научно-теоретическим критериям. Синкретизм методологической парадигмы играет важную позитивную роль, обеспечивая развитие методологии как открытой системы и позволяя ассимилировать все интересные понятийные и иные результаты.

Собственно теория деятельности может начинаться с типологии задач, решаемых методологией (о моем представлении типологии как целенаправленном конструктивном процессе см. «Перманентное архитектурное проектирование на базе системных категорий» // Системные исследования. — М., 1983.) Не обсуждая процедур такой типологии и упреждая их результаты выскажу предположение, что эта типология соотносима с типами деятельности (ср. с этой точки зрения очень интересное профессиональное самоопределение А.А.Тюкова в названной выше статье: оно сделано не по предметным областям, а по типодеятельностным основаниям. Именно это, с моей точки зрения, оправдывает его претензию на методологическую позицию внутри психологической профессии.) К сожалению, систематическое типологическое описание деятельности значительно отстает от накопления громадной массы частно-типологических зарисовок практического методологического опыта.

Другим срезом теории деятельности оказывается репрезентация средств постановки и решения таких задач. Если типология задач увязана с типами деятельности, то средства — с подходами.

В связи с этим важными вопросами являются такие: как в теоретикодеятельностном изложении связаны типодеятельностные и подходные представления: существует ли имманентный механизм развертывания теоретикодеятельностных проблем и ответов на них, или же теория деятельности систематизирует проблематизации, полученные в методологическом пространстве; каковы принципы систематизации в теории деятельности.

Понимаю всю гамму чувств, вызванную такими тезисами у методологов предвижу вопросы, которые они могут поставить. Я далек от мысли, что могу предотвратить их или заранее на них ответить. Мне хотелось бы надеяться, что в этом тексте зафиксирована с одной стороны определенная проблемная область, существенная как для судеб методологии, так и для развития социальных исследований, а с другой — направление той работы, которую я предполагаю проделать.

-->